Подделки на аукционах. Дело Руффини. Самое громкое преступление в искусстве - Винсент Носе

статью. В сопроводительной заметке говорится, что американский историк искусства Сеймур Слайв собирается «включить это произведение в новую редакцию своей монографии после того, как подтвердил атрибуцию картины, увидев ее на фотографии». Это важный момент, потому что Слайв – один из ведущих специалистов по Хальсу. Однако в статье не указано, что он сделал свои выводы на основании всего одного снимка, причем черно-белого, сделанного еще до очистки картины. На этой репродукции отвратительного качества невозможно разглядеть определенные фрагменты композиции. Там даже не видно подписи художника. Сеймур Слайв[17], собственно, и жалуется на это, хоть и замечает, что в свои восемьдесят восемь лет «уже не может полагаться на слабеющее зрение». Однако все это не помешало ему в письме, отправленном в Лувр 2 октября 2008 года, подтвердить, что картина «вполне могла бы принадлежать кисти Хальса». Это утверждение, в сослагательном наклонении, единственное свидетельство его позиции. Слайв умер в девяносто четыре года, спустя два месяца после появления статьи в Burlington, а до того был слишком слаб, чтобы приглашать его осмотреть картину. Его новая монография, опубликованная после смерти автора издательствомPhaidon, упоминает о существовании этого «маленького портрета с монограммой, в отличном состоянии, открытого совсем недавно». В реальности данное замечание цитирует статью в Burlington. Словно змея кусает себя за хвост: журнал цитирует эксперта, а его посмертный каталог цитирует журнал. Архивы Сеймура Слайва были отправлены в музей Харлема, и возможно когда-нибудь ученым удастся прояснить, каким образом вышеупомянутый портрет оказался включен в монографию, хотя ее автор никогда даже не держал его в руках. Слайв сам это планировал, или кто-то из соавторов решил включить портрет? Тогда какие им двигали мотивы?

В статье вBurlington уточняется, что на «ранее неизвестной» работе имеется «характерная монограмма художника, FH». «Вне всякого сомнения, картина относится к позднему периоду его творчества, когда он стал писать портреты в ироничной манере, к которой уже прибегал в жанровых сценках и своих трони[18] (изображения персонажей в слегка гротескном стиле). Блез Дюко и Квентин Бувело восхищаются «точностью и бравурой»художника. Волосы переливаются «мириадами тонов», а композиция в целом свидетельствует о «превосходном владении» передачей разных оттенков черного.

Так откуда же появилось это чудо, о котором нет никаких предыдущих упоминаний в литературе? В список Бори действительно входит портрет, якобы приписываемый Франсу Хальсу, но размеры не совпадают. Джулиано Руффини указывает другой провенанс: картина принадлежала представителю мелкой испанской знати. «По устным сведениям, комментируетBurlington, он входил в собрание Мадрилена Хосе Руиса де Арана и Бауэр, графа Баэны и Сан-Лукара, виконта Мамблас (1893–1985)».

Этот дипломат, действительно владевший небольшой коллекцией живописи, обладал немалым количеством титулов, начиная с герцогского (а не графского, как сказано в статье), в Баэне, Сан-Лукаре и Севилье-ла-Нуэва. Сторонник фашистов, он бежал во Францию в период Второй испанской республики, спутавшей ему все карты. Поступил на службу к Франко после его победы и проработал там вплоть до ухода в 1963 году на пенсию и переезда в Биарриц. В своей статье Блез Дюко признает, что не знает, как картина попала к дипломату: он ее унаследовал или купил в период, когда находился на посту в Гааге. Единственное, что можно сказать, за шесть лет он не предпринял на ее счет никаких изысканий, поскольку «устные сведения», на которые Дюко ссылается, это тот самый провенанс, сообщенный Джулиано Руффини, и автор разве что проверил фамилии по справочникуWho is Who. Джулиано Руффини высказывается более прозаично: он приобрел картину «в Париже в 2000 году, за семь или восемь тысяч евро, у любовницы испанского дипломата», спустя четырнадцать лет после его смерти.

Лувр, который сегодня может вздохнуть с облегчением (если не думать о досаде, которую вызывают подобные срывы планов), так и не смог собрать нужную сумму.La Tribune de l’art не преминула возмутиться вывозом картины, лишний раз обратив внимание на ограниченность финансирования музея. На самом деле, директор Лувра Анри Луаретт, хоть и подвел своего молодого начальника отдела, лелеял совсем другие планы: он собирался потратить целое состояние (19 000 000 евро) на приобретение портрета графа Моле кисти Энгра, происхождение которого было подтверждено гораздо лучше – его продавал потомок одного из министров Луи-Филиппа.

Глава 11

Большие ожидания

«Никогда не забуду взмах руки эксперта, который протянул мне картину, еще не зная, чья она…». Думается, эти слова Блеза Дюко сильно удивили бы сотрудниковChristie’s, потому что на находку обратил внимание не он, а аукционный дом, который его и пригласил. Джулиано Руффини доставил картину в офисChristie’s на авеню Матиньон в ноябре 2017 года. Она не сразу произвела фурор, потому что во внутренней документации была оформлена как «работа мастерской Франса Хальса», потом «приписывается Хальсу», то есть, напомним, без уверенности в авторстве.

Из соображений вежливости Лувр уведомили о картине. В каком-то смысле Блез Дюко оказался все-таки прав: отношение к произведению сильно изменилось с тех пор, как он признал в ней работу великого мастера из Харлема, за которую сразу согласился выложить пять миллионов евро. 26 октября 2008 года в офисеChristie’s Руффини подписал договор о продаже на эту сумму, с комиссией аукционному дому 16,696 %. Подписание состоялось спустя неделю после ареста произведения как «национального сокровища»: договор, таким образом, официально оформлял предложение Лувра. В этом документе Джулиано Руффини гарантировал музею и Christie’s, что не может возникнуть «никаких последствий», связанных с «опротестованием провенанса», ответственность за который ложится на него на ближайшие тридцать лет. Поскольку, по его словам, картина входила в «частное собрание», риск и правда был крайне мал… Продавец заверял, что Лувру не стоит беспокоиться «ни о каких формальностях» относительно доставки картины во Францию.

Как Джулиано Руффини сообщил мне гораздо позже, «этот контракт не гарантировал ни атрибуции, ни оригинальности» произведения. «Я вообще думал, что портрет не мог быть написан Франсом Хальсом, – объясняет он, – потому что я показывал его Матиасу Диасу Падрону[19] и арт-дилеру Ричарду Грину, которые не поверили в эту атрибуцию». Далее Руффини предпринимает достаточно неожиданный маневр: 14 ноября, только-только подписав договор на авеню Матиньон, он уведомляет Christie’sо том, что опротестовывает сумму комиссии и настаивает на 15 %, «включая расходы и страховку». Кроме того, он идет на своеобразную предосторожность, напоминая, что «ни в коем случае не несет ответственности за атрибуцию и оригинальность произведения, поскольку и то, и другое не входят в [его] компетенцию, а находятся в ведении экспертов».

Какой владелец стал бы так беспокоиться, узнав, что сотрудник Лувра признал в принадлежащем ему произведении работу великого мастера