Собор темных тайн - Клио Кертику
Весь мир говорил со мной на одном языке. Туманы владели английским и французским, или это я владел языком туманов.
Глава 11
Ализ бросила новенький выпуск одной из тех газетенок, которые печатают еженедельно в Лондоне и которые не представляют для большинства граждан никакого интереса, на стол прямо перед мной. Спустя мгновение рядом оказалась бутылка красного.
– Что это? – как ни в чем не бывало поинтересовался я.
Ализ была прямо здесь, посреди моей кухни. В черной блузке и брюках, она являлась настолько элегантной для меня, насколько абсурдной для светлого, местами обтрепавшегося моего жилища. В ее подведенных глазах светилась решимость, а воздух вокруг хронически болел запахом кофе. Именно он и напомнил мне о том, что в раковине прямо за моей спиной сейчас устроились три невымытые чашки. Еще со времен студенчества я привык к тому, чтобы пить, в частности кофе, сразу из нескольких кружек одновременно. Забавным был тот факт, что сейчас, оставшись с Ализ наедине, я не мог думать ни о причине ее визита, ни об интимности обстановки.
Я думал о запахах, царивших в помещении, и о том, что ранее не замечал, как много прибавилось трещин на стенах.
Ализ шумно вздохнула и, бросив кожаное пальто на стул неподалеку, стала что-то искать в своей сумочке.
Я боялся кинуть взгляд в сторону комнаты, где на письменном столе, во всем своем великолепии и жалком драматизме, сейчас лежала моя рукопись. Ализ ни за что не должна была узнать, каким слабостям я подвержен, а уж тем более о том, что я продолжаю влачить свое жалкое существование за счет не покидавших меня картин прошлого. Больше всего я стыдился не рукописи, а именно своей озабоченности прошлым.
Отыскав нечто в своей сумочке, она ненадолго задержала на мне взгляд, чтобы наверняка убедиться в моей готовности, а затем положила на стол ладонь, все еще скрывая от меня предмет.
– Я осознала, что ты нуждаешься в разговоре, когда наткнулась на свежую новость, – рука Ализ все еще не давала увидеть мне, что скрывалось под ней.
– Не знал, что ты читаешь подобные газеты.
Ализ быстро моргнула, а затем опустила тяжелые ресницы и взглянула на мои тапочки. Я автоматически задвинул ноги под стол. Меня смущало, что она явилась без приглашения, но больше всего не давала покоя распахнутая дверь в спальню.
– Кензи, тебе нужно выговориться, я по себе знаю, – она помедлила. – Возможно, ты скажешь, что у меня синдром спасателя и ни о чем таком ты не просил, но сейчас нужно поговорить.
С каждым ее словом мне становилось все хуже и хуже, и я уж точно не хотел узнавать, что она такого увидела в газете. Я боялся того, что могло сподвигнуть ее на столь поспешное вмешательство в мою жизнь, ведь кое-что у нас с ней точно было общее – мы оба редко прибегали к крайним мерам.
В ту же секунду она убрала руку. Я угадывал в ее жестах нетерпение, боль и даже жалость.
Поверх газетного номера недельной давности лежал листок, обнаруженный мной порядка шести лет назад в Национальной французской библиотеке. Листок, с которого Лиам однажды переписал содержимое – и эту же новую его версию позже потерял.
Я почувствовал, как потяжелела голова, веки налились свинцом, в глазах защипало.
Тот самый листок покоился под дрожащей ладонью Ализ. Я подумал, что даже у такой незначительной детали, как записка, возможно, имелся длинный путь, ведь кто-то ее однажды написал. Она долгое время хранилась в библиотеке.
Может, эта записка вообще не имела никакого отношения к нашему докладу, а мы так об этом и не узнали.
Universum tripartitum
Tria et tria, veritas semper in capite
Заведующий отделом французской истории Государственной национальной библиотеки пробежался внимательным взглядом по надписи.
– Что это? – поинтересовался он, поглядывая требовательным взглядом на дежурного библиотекаря.
– Я не знаю, как она сюда попала. Как только мне удалось обнаружить этот листок, я сразу поспешил доложить вам.
Взгляд заведующего стал скучающим и вновь обратился к находке.
– Кто последний брал книгу?
– За последнюю неделю ею интересовалось трое, у нас есть все фамилии, но позвольте узнать, что нам это дает? Записка, насколько я понимаю, не представляет никакой ценности, кто-то просто забыл ее.
– Это смотря как посмотреть, – буркнул заведующий, поворачивая листок так, как будто с последней его проверки обратной стороны там могла появиться какая-либо надпись.
Заведующий тяжело вздохнул и устремил свой взгляд на окно под потолком. Дождь падал на наклонную плоскость подоконника и разбивался на мелкие хрустальные капли, скатываясь вниз. Он с минуту глядел в затянутое тучами пасмурное небо за далеким окошком под потолком, как будто задавая небесам вопрос: «Какой же растяпа оставил это здесь?»
– Ты прав, обычный клочок бумаги, который теперь является собственностью библиотеки.
Не успел дежурный задуматься о роке судьбы, которому подверглась эта записка, как ловкие пальцы заведующего аккуратно просунули ее в то место, где скреплялись страницы, ровно на тот же разворот, где ее оставил незнакомец, а затем бережно захлопнул книгу. Он совершенно по-отцовски удовлетворенно улыбнулся и, глянув на карманные часы, добавил:
– Твой рабочий день подходит к концу, так что верни книгу на место и можешь быть свободен.
Пока дежурный шагал в сторону нужной полки, он задумался о том, что даже у таких незначительных предметов, как маленький клочок бумаги, бывает судьба. Раньше у него был дом, он принадлежал какому-то человеку, а уже сейчас стал собственностью Государственной национальной библиотеки.
Universum tripartitum
Tria et tria, veritas semper in capite
И ведь действительно, логично привязать эту фразу к собору Руанской Богоматери, потому что тройственность[24] подходит и к нему.
Ален провел пятерней по сбившимся локонам, норовившим упасть на глаза. Окончательно он убедился в этом на странице про трехчастность в интерьерах. Во всем читалась тройственность. Виктор Гюго действительно гений не только своего времени, и хоть Ален не совсем понимал, какую именно роль играла эта деталь в романе величайшего автора, зато он отчетливо понимал, какую роль она могла сыграть в его докладе.
На идею прочесть книгу и найти там вдохновение его натолкнул Жан Боррель. Пока глаза скользили по тексту, юноша выхватывал все больше деталей, одной из которых и стала эта цитата. Тетрадь в кожаной обложке была исписана почти на четверть, а листок с приевшейся фразочкой покоился рядом на столе, как будто
