Изола - Аллегра Гудман
– Кто там на улице так громко колотит? – спросила я у Алис наутро, когда та пришла развести огонь.
– Как, вы не знаете? – удивилась она, опустившись у камина на корточки. – Это кредиторы. Они вечно нас донимают, когда возвращается хозяин. Даже если он приезжает лишь на день.
Как же можно теперь так бесстыдно его выслеживать, подумала я. Он ведь второй после короля!
– Боже мой, да они же сейчас дверь выбьют! – запричитала Дамьен, когда шум усилился.
– И когда они успокоятся? – спросила я.
Алис разворошила кочергой угли. По дровам побежали язычки пламени.
– Когда отнимут все хозяйское имущество, – ответила девушка.
– А что будет, когда он уедет?
– Ох, это те еще волки. Будут его выслеживать, покуда возможно.
– Даже в море?
Алис закончила работу и улыбнулась.
– Нет, так далеко им не забраться.
– Что же будет с этим домом и с нами?
Служанка вдруг посерьезнела.
– Одному Богу известно.
Грохот и вопли никак не смолкали. Кто‐то из конюхов зычно выкрикнул:
– Хозяина нет дома!
Но кредиторов новость ничуть не охладила.
Я украдкой выбралась на лестницу и увидела Мари, куда‐то очень спешившую. Ячмень у нее прошел, а вот робость никуда не делась. Заметив меня, она остановилась и сделала реверанс, но побоялась и слово сказать.
– Когда уезжает хозяин? – спросила я.
Она потупилась и ничего не ответила.
Я ждала и вслушивалась в цоканье копыт. Глубокой ночью мне показалось, что опекун и впрямь ускакал, но, вероятно, мне только почудилось, потому что на рассвете кредиторы вернулись и снова заколотили в окна. Что же это получается: дом, украшенный такими роскошными коврами и дорогим серебром, – это лишь декорация, за которой скрывается несчетное множество долгов?
А вдруг они выбьют окна, ворвутся в дом и вынесут наши кровати и стулья вместе с нами, с тревогой думала я. День прошел в страхе, но на следующее утро, проснувшись, я поразилась, до чего же тихо на улице. Выбравшись из постели, я навострила уши. Больше никакого стука.
Когда Алис пришла к нам с дровами, я спросила:
– Выходит, он уже…
– Ага! – радостно подхватила она. – Хозяин уехал.
В доме, как и за его пределами, воцарилось спокойствие. На лестнице теперь было тихо, коридоры опустели. Я украдкой заглянула в большой зал, а потом пробралась в опекунскую спальню. Солнце пробивалось сквозь мозаичные окна, а те окрашивали лучи золотым и зеленым. Я подняла запястья и залюбовалась разноцветными квадратиками, проступившими на рукавах.
Но тут вдруг набежала тень, и яркие краски поблекли. Я опустила руки. Дверь в кабинет опекуна приоткрылась.
У порога стоял секретарь.
– Чем могу помочь? – спросил он.
Меня вдруг охватил страх.
– Неужто ваш досточтимый хозяин передумал уезжать и остался?
– Нет, – покачал головой секретарь. – Он выехал утром, а я отправлюсь в путь чуть позже.
Я подошла ближе.
– Простите за расспросы, – извинилась я, хотя мне еще многое хотелось узнать.
Секретарь учтиво опустил голову, а потом вдруг спросил:
– Вы прочли книгу?
Тут стоило бы солгать, сказать: «Да-да, конечно!», но я ответила вопросом на вопрос:
– Зачем он вообще мне ее подарил?
– Дело в том, что мой хозяин – очень набожный человек.
– Шутите?
Юноша улыбнулся.
– Думаете, я вас обманываю?
Даже не знаю, что удивило меня больше: новость о набожности опекуна или улыбка его подручного.
– Как‐то непохоже, что он и впрямь такой.
– Отчего же вы сомневаетесь? – спросил секретарь. Сейчас, когда его нанимателя не было рядом, он вдруг заговорил почти игриво.
– Набожность видно со стороны, – пояснила я, вспомнив часовню, в которой опекун устроил себе кабинет. Выходит, у него в доме даже нет алтаря!
– Мой хозяин не привык ею кичиться, – быстро ответил секретарь.
– Какой‐то он чересчур скрытный, – заметила я.
– В каком это смысле?
– Не припомню, чтобы он приглашал к себе священника.
Секретарь скривился, точно я сказала в адрес его хозяина нечто оскорбительное, назвала реформистом или протестантом.
– Благочестие не выставляют напоказ, – с упреком возразил он.
– По-вашему, Роберваль знает, что такое скромность? С трудом верится.
– Путешественнику нужна дерзновенность.
– Ну да, как и должнику, чей дом осаждают кредиторы.
– Что поделать, таковы уж издержки его занятия.
Его спокойствие уже начинало меня злить.
– Весь дом слышит, как кредиторы требуют у него денег! – воскликнула я. – Слуги знают, что хозяин задолжал, и про назначение тоже слышали. Так зачем ему скрываться? Я у него под опекой, а вы… выступите как свидетель. Не обрекайте меня на жизнь в неведении. Ответьте, чтобы я знала, чего ожидать: когда он отплывает и что будет со всеми нами?
Секретарь внимательно посмотрел на меня. Свет, преломлявшийся в цветных стеклах, окрасил половину его лица зеленым, а половину – золотым. И мысли юноши, казалось, тоже раздваиваются: глядел он на меня с сочувствием, но отвечал осторожно и неохотно.
– Пока рано судить. Назначение хозяина еще не подписано, к тому же нужно найти пассажиров.
– Зачем? Он и правда поселится в Новой Франции?
– А вы неплохо осведомлены, – пробормотал секретарь.
– Неужели он будет там жить?
– Об этом уже официально объявили, – подтвердил юноша. – Вашему опекуну поручено создать там колонии.
– Для чего?
– Чтобы проповедовать католическую веру.
Я не смогла скрыть изумления. За столом все говорили исключительно о золоте и диковинных птицах, а церковь ни разу не упомянули.
– Так повелел указом сам король, но Робервалю еще нужно набрать колонистов, – добавил секретарь.
– Они что, боятся туда плыть?
– Боятся переселяться.
– Но их ведь ждут несметные богатства!
– Местные воины нас ненавидят.
– Потому что Картье «развлек их стрельбой»?
– Он увез сыновей местного правителя во Францию, где те заболели и умерли. А многие из наших моряков погибли в Новом Свете от голода и холода. И убили тоже немало.
– Потому‐то новые колонисты и не рвутся в путь?
– Этих земель пока даже на картах нет, и они пока никем не освящены, – пояснил юноша и выдержал короткую паузу, а потом добавил: – Тех, кто погибнет там, никто и не вспомнит.
– И вам тоже придется туда отправиться, – тихо заключила я. Не стоило делиться такими мыслями, это было и глупо, и жестоко, но я по голосу поняла, что и мой собеседник думает о своем будущем.
– Хозяин всегда был добр ко мне, – уклончиво произнес секретарь, и я уловила в этих словах
