Следуй за белой совой. Слушай своё сердце - Анастасия Геннадьевна Ермакова

Инспектор прошел на кухню и крикнул, открывая дверцу морозильника:

– А какой я по рассказам вашего от… – он замолчал, тупо уставившись в морозилку.

От неожиданности он даже провел ладонью по лицу, словно не верил своим глазам. Внутри лежали аккуратно сложенные и заледеневшие джинсы.

Детектив вытащил их из морозилки и осмотрел. По описанию это были те самые джинсы Айли.

– Мэй… Мэйгрид, можно вас на минутку?

Девушка заглянула на кухню.

– Вы не знаете, кто мог положить эти джинсы в морозильник? – спросил инспектор, внимательно глядя на девушку.

– Ах, я совсем про них забыла! – воскликнула Мэйгрид и, выхватив джинсы у детектива из рук, осмотрела их со всех сторон.

– Так, значит, это вы взяли джинсы и положили их сюда?

– Ну да, – как ни в чем не бывало ответила Мэй, что-то отковыривая от заднего кармана джинсов. – Ой, только не читайте мне мораль. Я понимаю, что чужие вещи брать нехорошо, но в тот день я жутко промокла под дождем, буквально до нитки, а мой багаж задержали в аэропорту.

Макфарлен оторопело смотрел на девушку, понимая, что он ничего не понимает.

Девушка, будто не замечая его удивления, продолжала:

– В отеле не у кого было попросить вещи моего размера, и я зашла в комнату Габи, ведь она все равно была в отъезде. Не думаю, что она пожалела бы для меня пару штанов. Я выдвинула ящик комода, и там как раз лежали эти самые джинсы. Я надела их, и они оказались впору.

– Надели?

– Ну да! Какой вы смешной! Что же в этом странного? Я была вся промокшая, не ходить же мне по отелю голой!

– Так как они, черт побери, оказались в морозилке? Вы блефуете, Мэйгрид.

– Какой блеф, Грэг, о чем вы? Понимаете, я спустилась в бар и присела за стойку что-нибудь перекусить. А когда встала, почувствовала, что ко мне приклеилась жвачка.

– Жвачка? – Макфарлен перестал понимать что-либо вообще.

– Боже мой, я села на приклеенную к стулу кем-то из посетителей жвачку, и она осталась на моей пятой точке… ну, вернее, на джинсах… Вы точно лучший детектив Глазго? – улыбнулась Мэйгрид, глядя на растерянное лицо детектива. – Вы что, не знаете, как избавляться от прилипшей к одежде жвачке?

Макфарлен молча помотал головой.

– Вещь нужно засунуть в морозилку, а когда замерзнет – жвачку очень легко отковырнуть. Смотрите – не осталось и следа!

– Постойте, мне кажется, я понял. Мэйгрид, вы знаете, что это за джинсы?

– Ну, судя по всему, это джинсы, Габи… Ах! – девушка расхохоталась. – Это и есть та вещь, которую вам надо было найти, да? Это те самые джинсы Айли?

Она смеялась так безудержно, что Макфарлен невольно тоже начал смеяться.

За этим занятием их и нашел Броди, который, увидев в руках дочери замороженные джинсы Айли, пришел в смятение.

Когда все трое объяснились между собой и Броди ушел с джинсами наверх, думая о том, как быстро растут дети, Мйэгрид подошла к инспектору и взяла его за руку.

– Ну, а теперь, когда с делами покончено, пойдешь купаться?

Грэгор неуверенно оглянулся на лестницу, словно ища поддержки Броди.

– Но…

– Я же тебе нравлюсь, Грэг, это очевидно. А ты нравишься мне. Тебе не наплевать на условности?

И она потянула Макфарлена за собой на улицу.

Ветер стих. Белую тонкую полоску пляжа Монахов осветило запоздалое августовское солнце – удивительный подарок капризной, изменчивой погоды этих мест. Начинался вечер.

Ванильный аромат розовой пастилы женского тела

Посвящается искусствоведу, преподавателю МГУ им. Ломоносова Л. А. Расторгуеву…

Был май. Месье Мишель Шервинье – лучший специалист частного сыскного бюро, а некогда Михаил Константинович Шервинский, коллежский советник по особым поручениям при московском генерал-губернаторе, скучал в Париже.

А скучал Шервинский, когда у его неспокойного ума не было достойных разгадывания головоломок.

В такие моменты у Шервинского было одно спасение – он отправлялся к прекрасным полуобнаженным дамам. В Лувр.

Были у бывшего коллежского советника две, но великие слабости. Первая – живопись эпохи Старых Мастеров. И даже почти написанная диссертация «Перспектива в живописи итальянского Возрождения».

Второй слабостью Шервинского была Варвара Алексеевна фон Телль, урожденная Яхонтова.

И если с первой слабостью Шервинский мог видеться вполне регулярно, то со второй расстался навеки около 3 лет назад на набережной Севастополя, откуда отходили в Европу пароходы с покидающими Россию эмигрантами.

Муж Варвары Алексеевны входил в ближний круг руководителей белого движения и пропал без вести незадолго до обговорённой даты отъезда из России. Жене его грозила смертельная опасность даже за границей, поэтому Шервинский, обладая по долгу службы кое-какими связями, помогал ей выправить документы на подставное имя, чтобы не выдать себя.

Они договорились плыть разными рейсами и встретиться уже в Париже.

Однако, прибыв в Париж, Михаил Константинович не нашел Варвары Алексеевны, говорили, будто она еще во время путешествия на пароходе попала под покровительство какого-то американского толстосума и уплыла с ним за океан.

Сердце Шервинского было разбито. Вера в любовь подорвана.

Итак, Шервинский, одетый, как всегда, с иголочки (третья маленькая слабость бывшего российского подданного), вошел в зал Возрождения.

Он предвкушал особый восторг, т.к. на этой неделе из Италии на временную экспозицию должны были привезти Её. Божественную «Флору» Тициана.

Шервинский помнил, как, прогуливаясь по Флоренции в мае 1911 года (подумать только, прошло уже 13 лет!) с юной Варварой Алексеевной, только выданной замуж за пожилого, но знатного фон Телля, они зашли в Галерею Уффици.

В одном из залов взгляд их обоих приковало одно полотно – Флора.

О, Шервинский помнил этот момент! Варенька стояла рядом с творением великого мастера, и белый луч солнца, пробиваясь сквозь колоннаду галереи, падал на ее жемчужные плечи. Именно тогда он признался ей в любви. О, какое это было безумство! В соседнем зале прохаживался ее почтенный супруг, а он сжимал ее нежную руку в своих ладонях и твердил, что любит…

Теперь же, в Лувре, подходя к полотну, Шервинский чувствовал нечто вроде легкой нервной дрожи, словно его ждала встреча не с Тициановской богиней плодородия, а с самой Варварой Алексеевной.

Он быстро приблизился к картине, и вдруг стон разочарования сорвался с его губ.

«Не может этого быть! – прошептал он, пристально приглядываясь к полотну. – Боже мой, да ведь это чудовищно!»

Он резко развернулся и быстрыми шагами вышел из зала.

Поднявшись на административный этаж, он уверенно направился в приемную директора музея.

Представившись секретарю, Шервинский стал ожидать. Через пару минут его пригласили в кабинет.

– О, господин Шервинье, рад вас видеть! – заулыбался Вилло. – Чем обязан вашему визиту?

– В зале Возрождения совершен подлог и кража, – без лишних рассуждений веско произнес Шервинский. – Судя по всему, вчера или позавчера.

– Бог мой, о чем вы говорите? Мы каждый вечер обходим залы. После того случая с похищением Джоконды в 1911 году все меры усилены. Вы шутите!

– Похищено бесценное полотно Тициана «Флора» и заменено убогой подделкой, – не обращая внимания на восклицания Вилло, продолжил Шервинский.

Вилло схватился за голову:

– Ах, Господи Иисусе, не мог же это сделать сын императора!

И месье Вилло поведал Шервинскому следующую историю.

Вчера его музей посетила официальная делегация от лица китайского императора, находящегося сейчас в изгнании в Сингапуре, во главе с его сыном, Айсиньгёро Пуи. Делегация приезжала в Париж в надежде заручиться здесь поддержкой для борьбы с растущим мятежным движением в Китае, а также для развития культурных связей между Западом и Востоком. Принц Пуи, слывший тонким ценителем европейского искусства, пожелал осмотреть непревзойденные творения величайших мастеров Возрождения, но к этому дню работники музея не успели выставить из запасников картины, привезённые из Галереи Уффици.

Пуи с делегацией осмотрел другие залы и покинул музей, но буквально через несколько минут вернулся один, без свиты, сказав, что у него есть полчаса, чтобы все-таки насладиться