Сладкая штучка - Даффилд Кит
Доктор смеется, и папа тоже.
Потом ненадолго наступает тишина.
– Итак, Нил, после этой беседы у вас появилось понимание… в чем причина тревожности нашей дочери?
Тре-вож-ность. Причина моей тре-вож-но-сти.
– Да, э-э… вы когда-нибудь слышали о гипнагогических галлюцинациях? – Доктор ждет, но ему не отвечают. – Такого рода галлюцинации не редкость, и, уверяю, беспокоиться вам не о чем, но они бывают довольно… яркими.
Рядом с мальчиком с усталыми глазами сидит мужчина, скорее всего его отец. Он наклонился вперед и, упершись локтями в колени, обхватил голову руками. Я поглядываю на них, и мне становится грустно.
– По сути, гипнагогия – это промежуточное состояние между бодрствованием и сном. Когда Беккет засыпает, ее тело, скажем так, отключается и она зависает на пороге сознания. Но в этот промежуток времени Беккет все еще способна воспринимать отдельные элементы реальности. Она может видеть стены своей спальни. Может кожей ощущать прикосновение одеяла. И все эти картинки, звуки и прикосновения для нее могут быть такими же реальными, как если бы она в этот момент бодрствовала.
Я смотрю на обложку комикса. На обложке – Деннис Угроза и его пес Гнашер. Физиономии у обоих ярко-зеленые, как будто их вот-вот стошнит.
– И опять-таки, наступление сна открывает подсознание Беккет для галлюцинаций, и это может привести к наслоению причудливых, похожих на сон, видений на реальную обстановку вокруг нее. И если видения мрачные и тревожные, они действительно могут пугать, то есть ребенок может воспринимать их как кошмар наяву.
Сморщив нос, разглядываю большую зеленую физиономию Денниса. Смысл многих слов, что говорит доктор, я не понимаю, но два слова «кошмар наяву» мне не нравятся. Совсем не нравятся.
– О господи, – говорит мама. – Господи, это ужасно.
– Мы можем что-нибудь с этим сделать? – спрашивает папа.
– Гипнагогия как таковая не лечится. Триггером для нее может послужить любой пережитый за день опыт ребенка, мысли Беккет, ее чувства, надежды или страхи. Но вероятность того, что гипнагогия пройдет сама собой, очень велика. И это возвращает меня к воображаемому другу, вернее, подружке Беккет.
– Да, конечно, – говорит папа. – Она ведь уже большая девочка для таких друзей, верно?
– Вообще-то, воображаемые друзья нередко присутствуют в жизни детей до двенадцати лет или около того. Опять же дети придумывают себе таких друзей не просто так, этому всегда есть причины. Одиночество, тревожность. Скука.
Кладу комикс обратно на журнальный столик. Мне не скучно. Я вообще никогда не скучаю.
– Гипнагогия – не точная наука, но, по моему мнению, ваша дочь страдает от крайне низкой самооценки. Возможно, даже ненавидит себя. А воображаемая подруга Беккет – это темная проекция ее самой, проявление ее представления о себе. Так она подсознательно о себе думает.
Я по-прежнему не совсем понимаю, о чем там говорит доктор, но у меня от его слов начинает болеть живот, как будто все внутри горит и скручивается в узел.
– Мистер и миссис Райан, позвольте спросить… Беккет… она дома счастлива?
Этот вопрос доктор задает тихим голосом, я едва могу его расслышать.
– Э-э, да, – отвечает папа. – Очень даже счастлива.
– Поймите, я не просто так спрашиваю и, поверьте, ни на что не намекаю… Но дети – сложные существа, уверен, вы сами прекрасно это знаете… И если ребенок чувствует… не знаю… что с ним не считаются или не уделяют должного внимания…
Я поглядываю через плечо на дверь. Доктор не закончил предложение, но все равно замолкает. А папа коротко откашливается, как он часто делает, когда говорит по телефону.
– Знаете, Нил, спасибо за консультацию, все это очень полезно, но, думаю, нам пора. Беккет, наверное, уже проголодалась.
Я не проголодалась. Мама перед поездкой накормила меня фасолью.
– Вы уверены? У нас есть еще двадцать минут…
Слышу, как отодвигают по полу стулья. Звяканье ключей. Потом шаги. Дверь открывается, и я мгновенно опускаю голову, как будто очень заинтересовалась комиксами.
– …и мы не назначили дату обследования Беккет. На следующей неделе вам будет…
– Еще раз спасибо за все. – Папа пожимает руку доктору. – Но мы должны вернуться домой и все обдумать как семья. Надеюсь, вы понимаете.
Мама подает мне куртку.
– Да… хорошо… – соглашается доктор, но я по его голосу чувствую, что он растерялся.
Сую руки в рукава.
– Идем, милая. – Папа берет меня за руку. – Поехали домой и купим тебе пиццу или еще что-нибудь вкусное.
Я смотрю на свою сжатую в папином кулаке ладонь. Раньше он никогда не брал меня за руку.
– Мы с вами свяжемся, Нил. Хорошего вам вечера.
Мы обходим горку кубиков лего и направляемся мимо блестящего растения к двери приемной.
Мальчик с темными кругами под глазами показывает мне язык.
– Гарольд, поговори со мной.
Это уже после возвращения из клиники. Мне положено быть в постели, но я сижу на лестничной площадке рядом с зеленым комодом и слушаю. Дом поскрипывает, как это всегда бывает в ветреную погоду.
– Я занят, Диана. Сегодня вечером я пропустил очень важное совещание у губернатора.
– Но один вечер они ведь могут как-то без тебя пережить?
– Дело не в этом. Я прошу тебя об одном – разобраться с… этой ситуацией, а ты вместо этого втягиваешь меня в нее и впустую тратишь мое время.
– Втягиваю тебя? Она твоя дочь.
Раздается резкий, похожий на щелчок звук – это, наверное, папа стукнул ручкой о стол или отбросил ее.
– То есть теперь я должен испытывать чувство вины за то, что ответственно отношусь к своей работе?
– Нет… вовсе нет. Но нам надо поговорить… – Мама понижает голос, как будто опасается, что я могу их услышать. – Мы должны поговорить о Беккет. О том, что сказал доктор.
– Этот тип не более чем разрекламированный и захваленный фельдшер-болтун, который не смог получить соответствующий для приличного доктора диплом. И племянники его – неисправимые лентяи и бездельники.
– Но, Гарольд, если она несчастна, может, нам стоит подумать… не знаю, подумать, в чем причина.
Папа стонет.
– Хорошо, давай поговорим. Итак, почему, по-твоему, Беккет несчастна?
Мама отвечает не сразу. Тишину нарушает только стук ветра в окна.
– Ну… ты… ты иногда бываешь с ней излишне строг.
– То есть если она несчастна, то виноват в этом я?
– Я этого не говорила, но… я действительно думаю, что Беккет порой может казаться, то есть ей грустно оттого, – тут мама снова понижает голос, – что ты больше своего времени посвящаешь заботам о детях в твоей школе, а не о ней.
Скрипят ножки стула. Я догадываюсь, что это папа встает из-за стола.
– Мой отец был директором средней школы Хэвипорта на протяжении двадцати пяти лет. А до него – мой дед. Да, ради всего святого, мой прадед голыми руками помогал строить это треклятое место. Таков путь представителей моей фамилии, Диана. Мы – лидеры и учителя, я – Райан, и мой долг не только следовать этому пути, но и передать фамильное отношение к делу по наследству.
Папиного папу зовут Уоллес, и он не улыбается так, как улыбается другой мой дедушка.
– А та девочка, наверху в своей спальне, она никогда не станет лидером этого сообщества. Даже будь у нее миллион лет в запасе. Она слишком эгоистична, поглощена собой, одержима своими историями и этой абсурдной воображаемой подружкой. Ей давно пора научиться жить в реальном мире.
– Но, Гарольд, это всего лишь детские фантазии.
– А ты думаешь, что школа Хэвипорта или этот дом были возведены на фундаменте из каких-то там фантазий. Мечты наяву ни к чему ее в этой жизни не приведут. Мечтания – путь в тупик. – Я слышу, как мама начинает что-то говорить, но папа ее перебивает: – И кстати, я прочитал этот ее дикий рассказ, где она пишет о своем появляющемся по ночам дружке или подружке. Это какая-то перверсия, плод больного воображения, неудивительно, что она плохо спит по ночам. У нее голова забита всякой ерундой.
