Сладкая штучка - Даффилд Кит

Пер-вер-сия. Интересно, что это за слово.

– Ты действительно хочешь знать мое мнение? – спрашивает папа.

– Конечно, конечно хочу.

– Так вот, мы должны отослать ее из дома. В школу-интернат. Куда-нибудь на другой конец страны. Иначе у нее никогда мозги на место не встанут.

– Гарольд… нет… – Мама начинает плакать. – Я тебе не позволю, она – все, что…

Слышу, как папа идет через кухню. Останавливается, наверняка рядом с мамой, наверняка теперь они стоят лицом к лицу.

– Ты хотела сказать – она все, что у тебя есть?

– Нет, не это… я просто… Прошу, не надо, не поступай так со мной, с ней.

– Я принял решение. Утром сделаю несколько звонков.

Смотрю вниз сквозь деревянные перила на телефон в холле.

Они собираются отослать меня из дома? В школу-интернат? Мне, наверное, должно быть из-за этого грустно, но я не грущу. Я хочу уехать. Я ненавижу это место.

– Ты винишь меня, да?

Это снова мама.

– Тебя? За что? – спрашивает папа.

Мама отвечает срывающимся от слез голосом:

– За то, что больше не могу иметь детей. За то, что не подарила тебе сына.

И снова надолго становится тихо. Но тишина неприятная, в такой тишине обычно происходит что-то плохое.

А потом папа отвечает:

– А почему я не должен винить тебя? – Голос у него равнодушный, и от этого даже как-то жутко становится. – Это твоя матка.

2023

Баронесса, закутанная в роскошную серую шаль, грациозно и плавно, словно кошка, спускается по ступеням своего особняка в георгианском стиле.

Завидев меня, здоровается:

– Доброе утро, Беккет.

– Вы расстроены из-за меня? – спрашиваю я, пока она идет по гравийной дорожке мимо высокой, покрытой лишайником статуи древнего воина. – Но в свое оправдание я…

– Все хорошо, – перебивает баронесса и останавливается рядом со мной. – Я понимаю. Правда понимаю. Эта приключившаяся в пятницу вечером, скажем так, потасовка… Не стану притворяться, будто, услышав о ней, пришла в восторг. Но у меня был опыт общения с человеком, о котором идет речь, и он показался мне малоприятным.

– Малоприятным? – переспрашиваю я и засовываю руки поглубже в карманы пальто. – На мой вкус, определение малоподходящее.

Баронесса сдерживает улыбку:

– Ну еще бы. Кофе?

Спустя пять минут мы, каждая с чашечкой кофе в руке, стоим на мощеной террасе с видом на обширные земли Анкора-парка и наслаждаемся необычно ярким для зимы солнцем.

Поместье Надии расположено высоко над Хэвипортом, с северной его стороны. Отсюда отлично просматривается весь город и холмистый рельеф сельской местности, даже видна черная полоска Ла-Манша. Наверняка, когда баронесса с такой высоты оглядывает свое поместье, ей кажется, что она все держит под контролем. Ни дать ни взять королева в своем замке.

– Мне нравится ваш дом, – говорю я, отпив маленький глоток кофе. – Просторный.

– Двадцать шесть комнат, если быть точной.

Я оборачиваюсь и смотрю на гостиную, через которую мы прошли на террасу. Высокий золоченый потолок, рояль, на стенах – портреты предков.

Мне становится интересно: баронессе когда-нибудь бывает одиноко? А когда она поздно вечером проходит мимо одного из этих портретов, ей не кажется, что за ней кто-то наблюдает?

– Конечно, дом слишком велик для меня, – замечает Надия, словно прочитав мои мысли. – Но он мне дорог, я его очень люблю.

Я снова смотрю на сады. В центре идеально ухоженной лужайки мирно журчит каменный фонтан. Струи воды сверкают на солнце. В основании фонтана вырезаны три якоря.

– Тот, кто спланировал это место, определенно вдохновлялся связанными с морем образами, – говорю я, указывая на фонтан.

Надия отпивает глоток кофе.

– В доме еще несколько. Отсюда и название.

– О… о да. – Я подавляю зевок. – А я зову себя писательницей.

– Анкора – это латынь, – поясняет Надия и указывает в сторону города за холмами. – Если будете повнимательнее, увидите – в Хэвипорте они повсюду: на нашем геральдическом щите, на гербе школы, ну и так далее.

– И каково его значение, помимо очевидного?

– Якорь – символ надежды, особенно в христианской системе взглядов. Надежды и спасения.

Я вспоминаю, что сказала Надия при нашей первой встрече.

Гарольд, он был символом надежды, а у нас тут в Хэвипорте с надеждой на будущее не очень-то хорошо.

Отвернувшись от Надии, смотрю на лабиринт из живой изгороди за садами и думаю о гербе школы. Вспоминаю, что почувствовала, когда на прошлой неделе впервые прошла мимо него.

Якорь не ассоциируется у меня с надеждой. Он подталкивает меня к мыслям о чем-то тяжелом и ржавом, о том, что тянет тебя на дно, держит под водой, пока ты не утонешь в собственных страхах.

– Кстати, – продолжает Надия у меня за спиной, – я в пятницу говорила со своим агентом по недвижимости, процесс продажи запущен и идет полным ходом.

Густая глубоководная слизь сочится из разрушенной стали.

– Что?.. О да, это хорошо, спасибо.

– И план относительно детского приюта тоже. Я связалась с подрядчиками, так что, как только сделка по продаже будет завершена, мы в кратчайшие сроки отремонтируем ваш старый дом.

Маленькая девятилетняя Беккет выглядывает из кабинета моего отца.

У нее выпученные белые глаза, слишком большие для моего лица.

Она похожа на паука.

Я не могу спать в темноте. А ты?

– Беккет? – Надия прикасается к моему плечу, и я мгновенно возвращаюсь в реальный мир. – С вами все в порядке?

Я встряхиваю головой:

– Да… да, все прекрасно, просто… залюбовалась вашим лабиринтом.

– Согласна, он производит впечатление. – Надия вздыхает. – Знаете, я за все эти годы научилась жить с мыслью, что никогда не стану матерью. Но с одним ничего не могу поделать – постоянно представляю, как бегаю там с парочкой своих малышей, мы счастливы и хохочем как сумасшедшие.

Чуть запрокинув голову, смотрю на ряд высоких окон в великолепных рамах, который тянется вдоль всего первого этажа.

– А вы никогда не думали о том, чтобы открыть детский приют здесь, в этом доме? – спрашиваю я, прикрыв ладонью глаза от солнца. – Тут вы могли бы приютить половину населения Хэвипорта.

– Если коротко – да. Но Чарнел-хаус больше подходит для задуманного мной проекта. И по площади, и по атмосфере. Есть в нем какое-то особенное очарование, вы со мной согласны?

Я смотрю на свой кофе и представляю родительский дом.

Стоит на своем углу и постепенно ветшает.

– Пожалуй, да.

– Кроме того, Эндрю незадолго до смерти попросил меня позаботиться о том, чтобы однажды Анкору открыли для гостей нашего города. Он хотел, чтобы это поместье стало местом притяжения для туристов.

– И вы выполните его просьбу?

– Со временем обязательно. Но пока буду двигаться пошагово от одного проекта к другому. И кстати, у вас-то как успехи?

Нервно хмыкаю:

– Я что, теперь один из ваших проектов?

– Можете это и так назвать, – с теплой, почти материнской улыбкой отвечает Надия. – Ну же, выкладывайте. Как вы?

– Хотите знать, чем я занята, кроме нанесения увечий местным и участия в заварушках?

Надия приподнимает брови, изображая, будто удивлена таким моим наглым ответом.

– Я лишь интересуюсь, как вы осваиваетесь в Хэвипорте, как вам живется в родительском доме. Удалось вспомнить что-нибудь о прежней жизни в нашем городе?

– Вообще-то, да. – я вспоминаю о найденных в кабинете отца бумагах и о его желчных пометках на полях моего рассказа. Это мой воображаемый друг подтолкнул его к насилию. – Но все эти воспоминания безрадостные. Пока что.

Надия на секунду задумывается, а потом спрашивает:

– Вы всё?

– Что – всё?

Она показывает на чашку у меня в руке.

– Ах да. Спасибо.

Надия берет у меня чашку, ставит ее на ближайшую скамейку и указывает на дом.