Сладкая штучка - Даффилд Кит

– Знаешь что. – Беккет вдруг встает и оглядывается, как будто что-то ищет. – Я, пожалуй, пойду.

Я беру со стола бутылку.

– Не уходи…

Но Беккет уже надевает пальто.

– Прости… но мне надо вернуться и осмотреть другие комнаты в доме. Наверняка найдется что-то, что поможет мне вспомнить о том времени.

Она застегивает пальто, а у меня во рту появляется противный кислый привкус от всего этого выпитого вина.

Что, если она больше никогда не вернется?

– И еще раз спасибо за «Шатонёф». – Беккет направляется к двери. – Но в следующий раз не трать на меня последние пенни, ординарное испанское меня вполне устроит. Ладно, до скорого.

Мы спускаемся вниз, я остаюсь стоять на крыльце и смотрю, как Беккет уходит по тропинке в саду. Она еще раз оборачивается и машет мне рукой, а потом исчезает из виду. Я вся в испарине на нетвердых ногах поднимаюсь обратно. В желудке урчит, комок подкатывает к горлу.

Я ускоряю шаг, врываюсь в квартиру, а потом и в туалет и там уже опускаюсь на колени перед унитазом. Блюю вином, а похоже, как будто кровью со сгустками.

Но меня это не волнует, я все прокручиваю в голове слова, которые перед уходом сказала Беккет: «В следующий раз… Не трать на меня… испанское меня вполне устроит… до скорого…»

Я улыбаюсь, и тягучая красная слюна стекает в унитаз.

В следующий раз.

Беккет

Открываю верхний ящик.

Пусто.

Средний.

Пусто.

Нижний заедает и поддается только после того, как я дважды нетерпеливо дергаю за ручку.

Внутри разные случайные мелочи: батарейки на девять вольт, связка ржавых ключей, обувная коробка с мячами для гольфа. А в самом конце ящика, под куском мятой замши, – письма.

Достаю их и кладу на колени. Стопка довольно увесистая, перехвачена белыми эластичными резинками, и, судя по тому, что мне удается увидеть, послания написаны от руки.

Жадно снимаю резинки, морщусь, когда одна щелкает меня по пальцам, и веером раскладываю письма на коленях.

Это моя первая реальная добыча за ночь. В кухне все полки были пусты, как, впрочем, и полки шкафов в гостиной. Один разок я на несколько мгновений пришла в восторг, когда обнаружила в кладовой набитую бумагами картонную коробку, но, увы, бумаги эти оказались старыми экземплярами «Вестника Хэвипорта».

Но сейчас я наверняка наткнулась на что-то действительно ценное. Это могут быть любовные письма, медицинские рецепты, школьные табели.

Отец посчитал необходимым спрятать все эти бумаги в глубине ящика письменного стола в своем кабинете. Почему?

И тут я узнаю свой почерк.

Битва за Изумрудный мост.

Заголовок написан курсивом крупными, прямо скажем, далеко не идеальными буквами. Почерк детский. И это не письма, это мои истории.

Фантастическая повесть Беккет Д. Райан, автору восемь с половиной лет.

Может, он все-таки читал мои истории.

Я перелистываю страницы, и, когда попадаются названия, о которых не вспоминала уже столько лет, сердце у меня сжимается. Замок Террабайн, Дракния, даже Башни Морта – история с массой интересных задумок, из которой спустя годы, как из семян богатый урожай, выросла моя лучшая книга, мой хит – «Небеса Хеллоуина».

Отрываю взгляд от этих исписанных детским почерком листов и почти улыбаюсь.

Он сохранил мои истории. Да, спрятал подальше, но все же сохранил. Те немногие воспоминания, которые я сумела реанимировать за эту неделю, убедили меня в том, что отец игнорировал мои истории, надеясь, что я перерасту эту свою тягу к сочинительству. Но возможно, я ошибалась. Возможно, он, пусть эмоционально застегнутый на все пуговицы, верил в мой талант, верил настолько, что спрятал все эти истории в надежном месте.

Но потом я кое-что замечаю.

Один рассказ, только один, весь усеян пометками отца и на полях, и прямо по тексту. Злые, сделанные красной ручкой пометки, некоторые даже подчеркнуты, как будто учитель проверял плохо выполненное домашнее задание.

Смотрю на заголовок, и у меня перехватывает горло.

Я и мой воображаемый друг. Она приходит ночью.

Теперь я припоминаю, как писала этот рассказ. И как дала его отцу.

Дважды подчеркнутая, сделанная четким отцовским почерком пометка: Перверсия.

Потом еще: Отклонение от нормы.

И дальше:

Безграмотно

Учись писать по буквам

Вспоминаю, как он был недоволен, что я ему помешала с этим своим рассказом, а потом, взглянув на заголовок, умолк и притащил меня сюда, в свой кабинет. И здесь заставил смотреть на то, как оставляет свои яростные пометки напротив так старательно написанных мной абзацев. И ручка его скрипела, словно крысиные когти по стене.

Бегло читаю одну пометку за другой.

Тяга к жестокости

Неприемлемо

Тошнота подкатывает к горлу, но я не могу перестать это читать.

Слишком сексуализировано

Грубая лексика

Глупость!

Омерзительно

Безграмотно

Бессмыслица

ОМЕРЗИТЕЛЬНО

Покачиваясь, встаю со стула, и листки с тихим шорохом разлетаются по полу. Сердце грохочет в груди.

Мой рассказ в отцовском кабинете, исписанный его полными злости и желчи замечаниями, возвращает в реальность кое-что еще. То, что я похоронила глубже, чем воспоминания о том, как он писал красной ручкой эти пометки, даже не пометки, а обвинения… или ответы на обвинения.

Вот где их корень.

Побои.

Отец всегда снисходительно, даже пренебрежительно относился к моим фантастическим рассказам. Он категорически отказывался их читать, прямо указывая на то, что предпочитает уделять свое время делам школы и реальной жизни. То есть тому, что я в своем сопливом возрасте просто не способна понять и оценить.

Но этот мой рассказ… С ним все было по-другому. Он привлек внимание отца и подтолкнул его к самому краю.

Вот почему обстановка в отцовском кабинете показалась мне такой знакомой, притом что я готова поклясться – в детстве для меня это была запретная комната.

Здесь это случилось. Здесь это всегда и происходило.

Обрывочные воспоминания кружат в сознании, словно дети на карусели, я запускаю пальцы в волосы и тяну, как будто могу так от них избавиться.

Смотрю вниз и вижу его черные кожаные, безупречно начищенные туфли, они совсем рядом, рукой дотянуться можно. Помню, как он, перед тем как начинались реальные игры, шлепал меня, резко, сильно, с оттяжкой. От таких шлепков не остается следов.

Вспоминаю, что он говорил потом низким сдавленным голосом.

Хоть кому-нибудь скажешь, сильно пожалеешь.

А теперь заткни свой маленький ротик…

Бутылка рома с прошлой ночи все еще стоит, как часовой на двухтумбовом столе. Хватаю ее, откупориваю и делаю большой глоток. Ром обжигает горло.

Во мне закипает злость, я начинаю нервно ходить кругами по кабинету.

Вспоминаю похороны. Собрание горожан. То, с каким обожанием люди говорили о Гарри Райане, их хвалы Хэвипорту. Потом – «Рекерс армс»; розочка от бутылки; ссадина на скуле Кая; ревущая от злобы толпа под дождем.

Это место пропитано ядом. Это могила. Этот город сводит людей с ума.

Хватаю со стола телефон и открываю «ФейсТайм».

– Би? Ты как там? Что-то случилось?

На экране появляется широкая улыбка Зейди и копна ее вьющихся волос.

А я снова начинаю расхаживать по комнате.

– Мне надо что-нибудь разбить и желательно вдребезги, вот что случилось.

Зейди усаживается на диван и смотрит на меня во все глаза.

– Успокойся, солдат. Что-то ты у меня мелькаешь, даже не уследить.

Я медленно останавливаюсь.

– Прости, просто… Этот город. Этот дом. Меня тут все начинает доставать.

– А ты разве не должна была уже вернуться?

Зейди может вести себя как заядлая тусовщица, но она мой самый надежный друг. Она умеет слушать. И помнит обо всем, что я ей рассказывала.