Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц
Трудно было сказать, какое предложение ужаснуло меня больше – то, что он собирался поехать со мной, или то, что он собирался вести машину.
Эмерсон уже несколько лет мечтал приобрести одну из этих кошмарных машин, но мне до нынешнего лета удавалось под разными предлогами отговаривать его. Я приняла все возможные меры предосторожности, повысила одного из конюхов до должности шофёра и обеспечила надлежащую подготовку, а также настояла, чтобы дети, если они решат водить эту мерзкую штуковину (а они решили), тоже брали уроки. Давид и Рамзес стали настолько компетентными, насколько это вообще возможно для мужчин их возраста, а Нефрет, по моему мнению, справлялась ещё лучше, хотя мужская часть семьи это отрицала.
Но ни одна из этих разумных мер не смогла предотвратить трагических последствий. Эмерсон, конечно же, отказался садиться в автомобиль с шофёром или младшими членами семьи. Слухи быстро разнеслись по деревне и окрестностям. Одного взгляда на Эмерсона, склонившегося над рулём, радостно оскалившегося в улыбке, сиявшего голубыми глазами за стёклами автомобильных очков, было достаточно, чтобы вселить ужас в сердце любого пешехода или водителя. Гудок клаксона (который очень нравился Эмерсону, так что муж гудел, не переставая) действовал так же, как пожарная сирена: все, кто мог его услышать, немедленно убирались с дороги, при необходимости прячась в канаве или за живой изгородью. Эмерсон настоял на том, чтобы взять этот проклятый механизм с собой в Лондон, но до сих пор нам удавалось удерживать его от поездок на нём в городе.
Многолетний счастливый брак научил меня, что есть вещи, к которым мужья необычайно чувствительны. Любой ценой следует избегать даже малейшего вызова их мужественности. По какой-то непонятной мне причине умение водить автомобиль является символом мужественности. Поэтому я нашла другой предлог, чтобы отказаться от предложения супруга.
– Нет, мой дорогой Эмерсон, не стоит идти со мной. Во-первых, тебе предстоит проделать большую работу над последним томом твоей «Истории Древнего Египта». Во-вторых, в прошлый раз, сопровождая меня на машине, ты сбил двух полицейских.
– И снова собью, если у них хватит наглости схватить тебя! – воскликнул Эмерсон. Как я и надеялась, это замечание отвлекло его от разговора об автомобиле. Голубые глаза вспыхнули сапфировым огнём, а ямочка (расщелина) на подбородке задрожала. – Господи, Пибоди, неужели ты ждёшь, что я буду сидеть сложа руки, пока грубые полицейские издеваются над моей женой?
– Нет, дорогой, не жду, и именно поэтому ты не можешь пойти. Весь смысл этого предприятия в том, чтобы арестовали МЕНЯ – и хорошо бы ещё и избили. Привлечение ТЕБЯ к ответственности за нападение на полицейского отвлечёт общественность от борьбы за избирательное право для женщин, которую мы, женщины, ведём…
– Проклятье, Пибоди! – Эмерсон топнул ногой. Он порой склонен к таким ребяческим выходкам.
– Эмерсон, перестань меня перебивать. Я как раз собиралась…
– Ты никогда не даёшь мне закончить предложение! – завопил Эмерсон.
Я повернулась к дворецкому, который ждал, чтобы открыть мне дверь.
– Мой зонтик, Гарджери, пожалуйста.
– Конечно, мадам, – сказал Гарджери. Его простое, но приветливое лицо расплылось в улыбке. Гарджери очень нравится, когда мы с Эмерсоном обмениваемся нежными репликами. – Если позволите, мадам, – продолжил он, – эта шляпа вам очень к лицу.
Я снова повернулась к зеркалу. Шляпка была новой, и, кажется, очень мне шла. Я заказала отделку из алых роз и зелёных шёлковых листьев; приглушённые цвета, которые считаются уместными для зрелых замужних дам, неудачно оттеняют желтоватый цвет моего лица и иссиня-чёрные волосы, и я не вижу смысла слепо следовать моде, коль скоро результат не красит владелицу. К тому же, алый – любимый цвет Эмерсона. Когда я воткнула последнюю булавку, его лицо появилось в зеркале рядом с моим. Ему пришлось наклониться, ведь он шести футов ростом, а я на много дюймов ниже[16]. Воспользовавшись нашим положением (и тем, что Гарджери стоял сзади), он украдкой похлопал меня по плечу и любезно произнёс:
– Так и есть. Ну-ну, дорогая, наслаждайся жизнью. Если ты не вернёшься к чаю[17], я сбегаю в полицейский участок и выручу тебя.
– Не появляйся раньше семи, – возразила я. – Надеюсь, меня бросят в «Чёрную Марию»[18] и, возможно, закуют в наручники.
Гарджери вполголоса, но достаточно чётко, заметил:
– Хотел бы я посмотреть на того, кто попытается это сделать.
– Я тоже, – кивнул Эмерсон.
Стоял типичный ноябрьский день в добром старом Лондоне – хмурый, серый и сырой. Мы приехали из Кента всего неделю назад, чтобы Эмерсон мог ознакомиться с некоторыми справочниками в Британском музее. Нашим временным пристанищем стал Чалфонт-хаус, городской особняк, принадлежавший брату Эмерсона Уолтеру и его жене Эвелине (которая, собственно, и унаследовала дом от деда). Младшие Эмерсоны предпочитали жить в загородном поместье в Йоркшире, но всегда приглашали нас в Чалфонт-хаус, когда нам приходилось оставаться в Лондоне[19].
Мне по сердцу суета и хлопотливость столицы, но Египет – моя духовная родина, и, вдыхая болезнетворную смесь угольного дыма и влаги, я с ностальгией вспоминала ясное голубое небо, горячий сухой воздух и волнение очередного сезона раскопок. В этом году мы немного опаздывали, но задержка, вызванная главным образом несвоевременным завершением Эмерсоном его долгожданной «Истории», дала мне возможность принять участие в деле, дорогом моему сердцу, и я с воодушевлением быстро шагала вперёд с неизменным зонтиком в одной руке и цепями в другой.
Хотя я всегда была ярой сторонницей права женщин принимать участие в выборах, профессиональные обязательства мешали мне принимать активное участие в движении суфражисток. Не могу утверждать, что само это движение было особенно активным или эффективным. Почти каждый год в парламент вносился законопроект о праве голоса для женщин, но его либо отвергали, либо игнорировали. Политики и государственные деятели давали обещания поддержки, а затем нарушали их.
Однако недавно в Лондоне повеяло свежим северным воздухом. В Манчестере некая миссис Эммелин Панкхёрст и две её дочери основали Женский социально-политический союз[20]. В начале этого года они решили – весьма разумно, на мой взгляд – перенести свою штаб-квартиру в центр политической жизни. Я несколько раз встречалась с миссис Панкхёрст, но не составила окончательного мнения ни о ней, ни об организации, пока шокирующие события 23 октября[21] не вызвали у меня
