Сладкая штучка - Даффилд Кит

– Нет, перестань, ты вовсе не блеешь. И я даже польщена, просто… – Она снова берет свой бокал. – Не стоит тебе думать обо мне в таком ключе. Жизнь у меня не подарок.

– Да, конечно, ты ведь потеряла родителей, понятно, что тебе грустно.

– Вообще-то, я не об этом говорила.

Я в очередной раз подношу бокал к губам и думаю, что, возможно, ошиблась с маркой вина. От этого у меня как будто в ушах зудит что-то.

– То есть ты не особо скорбишь?

У Беккет после такого вопроса как будто кожа на лице натягивается.

– Вообще, все сложно.

– То есть ты… Я хочу сказать… ты поэтому не…

– Да, поэтому я не приезжала. У нас, у Райанов, нет такого обычая, как, например, проводить вместе уик-энды. – Беккет смотрит куда-то мимо меня, как будто что-то припоминает. – Мама однажды приезжала в Лондон. Лет семь или восемь назад. И скажу тебе, визит не задался. То есть нам обеим было неловко друг с другом, и в результате мы просто бродили по музеям, причем молча.

Тут я думаю о том, что, возможно, стоит когда-нибудь навестить Беккет в Лондоне. Мы бы могли вместе побродить по музеям, например заглянуть в мадам Тюссо… Или покататься на прогулочном катере по Темзе. Да, мы бы отлично провели время.

– Но я понимаю, откуда берется такое отношение у местных. – Беккет смотрит в пол. – Ведь только бездушная тварь откажется навестить своего умирающего отца.

– И что получилось после его кончины? – спрашиваю я, но так, чтобы Беккет не поняла, насколько я взволнована.

Мы ведь сейчас и вправду просто разговариваем, разговариваем, как старые добрые друзья, ну или подружки.

– В смысле – получилось?

– Ну, ведь твоя мама осталась совсем одна, так что…

Беккет поворачивается ко мне и смотрит на меня черными как уголь глазами. Я напрягаюсь. Сейчас она разозлится. Я слишком далеко зашла, это все из-за вина.

– Прости, лезу не в свое дело…

– Да ладно, можешь не извиняться. – Беккет чуть приподнимает руку. – И в городе все именно так и думают.

Беккет несколько раз часто моргает. В спальне кашляет Кай.

– Просто… мама и я… в общем, кое-что случилось… – Она стучит кулаком по подлокотнику дивана. – Я ведь собиралась ее навестить. И билет на поезд, которым приехала в Хэвипорт, забронировала еще за неделю до ее смерти. Скажем так, планировалось великое воссоединение. – Беккет хмурится. – Но откуда ж мне было знать… Я даже не думала, что она была настолько привязана к отцу, так прикована к его гребаному духу, что после его смерти, господи, всего через пять дней, возьмет и наглотается снотворного. Я просто не могла себе такое представить. – У Беккет розовеют щеки. – Она умерла в полном одиночестве, и это моя вина.

Я придвигаюсь поближе и прикасаюсь к ее руке.

– Нет, ты не виновата.

Беккет молча смотрит на мою руку.

– Они… с мамами бывает все не так просто, – говорю я и убираю руку. – Моя воровала в магазинах. Такая у нее была зависимость.

У Беккет вытягивается лицо.

– О господи.

А я вспоминаю о пакете с целой кучей тюбиков помады у меня под кроватью. Я никогда ими не воспользуюсь, ни один даже не открою. А еще прямо сейчас, прямо под нами, под диваном стоит коробка с замороженными кормовыми мышами, которую я сегодня украла в зоомагазине.

– Я тоже ворую. У нее и научилась. – Вспоминаю, как у мамы загорались глаза, когда она в конце дня вываливала из сумки на кровать свою добычу: бусы, шоколадки… да хоть коробочки с канцелярскими кнопками. – Но я сейчас не об этом… Просто хотела сказать, что у тебя тогда, в детстве, было все, о чем я мечтала. Ты была умной, красивой девочкой, жила в большом доме и с хорошими родителями. У тебя была идеальная жизнь.

Беккет потирает большим пальцем пустой бокал. Возможно, она этого не понимает, но тогда ее жизнь действительно казалась идеальной.

Я указываю в сторону кухни:

– Еще вина?

Беккет не возражает, и я, вернувшись на кухню, наливаю нам еще по бокалу, до краев наливаю. Сердце часто колотится в груди. Все идет хорошо, даже слишком хорошо. Смотрю на темное вино и думаю о том, что собираюсь ей сказать, когда вернусь в комнату. О том, что никто не знает. О секрете, какой может связывать только самых близких друзей.

Отпиваю глоток прямо из бутылки.

– А ты действительно ничего не помнишь о своей жизни до того, как тебя отослали?

Я снова сижу на диване рядом с Беккет. Бутылка стоит на кофейном столике. Мелкий дождь тихо стучит в окно.

– Ничего, ну разве какие-то обрывочные воспоминания, и тех кот наплакал.

Я сглатываю, чтобы не рыгнуть, и понимаю, что реально запьянела.

– Странно как-то все это.

– Ты думаешь? – Беккет морщится. – А мне всегда казалось, что люди мало что помнят о себе в возрасте до восьми лет. Ко мне порой возвращаются воспоминания, но как вспышки, то есть ничего конкретного и никакой последовательности в этих вспышках не наблюдается. Но я точно знаю, что у меня в детстве довольно часто случались ночные кошмары.

– А ты помнишь своего воображаемого друга?

Беккет приподнимает одну бровь:

– У меня был воображаемый друг?

– Ну, э-э-э, – мычу я, притопывая ногой по ковру. Я знала, что она забыла. – Это была маленькая девочка.

– И почему я об этом не помню? У нее было имя?

– Да… Ее звали Беккет.

Я вижу, что она растерялась.

– Что?

– Та девочка… – Я указываю на нее пальцем. – Это была ты.

Мы смотрим друг другу в глаза. Беккет медленно открывает рот.

– Не понимаю…

А я улыбаюсь – мне нравится выступать в роли рассказчицы.

– Странновато, да? Я тоже никак не могла этого понять, но так ты мне сама говорила.

Я хорошо помню, как не могла взять в толк – зачем выдумывать друга, который в точности похож на тебя?

Беккет смеется:

– Хочешь сказать, я вообразила себе… плохую версию себя?

Я киваю:

– Да, ты просыпалась посреди ночи и видела ее, она стояла в углу твоей комнаты.

– Жуть какая. – Беккет смотрит на стену, потом снова на меня. – А она что… просто наблюдала за тем, как я сплю?

– Ну и еще всякое разное. Ты говорила, что она живет у тебя под кроватью. И иногда по ночам тянет за одеяло.

Беккет поджимает губы, как будто чувствует какой-то неприятный запах.

– Мерзость какая, прямо до мурашек. – Она склоняет голову набок. – Впрочем, это многое объясняет. У меня в детстве были проблемы со сном. И вроде бы родители как-то отвозили меня на прием к сомнологу. – Она прищуривается. – Но ты-то откуда все это знаешь? У тебя, видно, память отличная.

На память я не жалуюсь, но дело не в ней.

– …то есть у меня память дырявая как решето, а ты умудрилась так глубоко проникнуть в то, как была устроена моя психика в девять лет…

Я знаю все это, потому что больше двадцати лет назад украла твой дневник, который ты прятала под кроватью. В нем ты описывала свои ночные кошмары, писала о воображаемом друге, о том, что происходит в школе, и о своих проблемах с родителями. Обо всем.

– …и страшно то, что кошмары возвращаются…

А теперь твой дневник здесь, в этой комнате, прямо у тебя за спиной, я смотрю на тебя и вижу его на книжной полке.

– …как будто мое возвращение пробудило нечто в этом доме…

Я даже чувствую легкое возбуждение, когда вижу красный корешок твоего дневника у тебя за головой, а ты и не подозреваешь о том, что он так близко.

Ситуация, конечно, неловкая, но все равно в кайф.

– …даже как-то обидно, что я почти ничего не помню. Но я всегда любила писать, так что вполне могла вести что-то вроде дневника, согласна? Но у себя в комнате ничего такого не нашла, ни альбома, ни тетрадки. Может, все-таки еще слишком мелкая была для такого.

– Да, жалко, – механическим голосом отвечаю я.

– Или вела дневник, но потеряла.

Отпиваю глоток вина, как будто так могу смыть или загнать подальше чувство вины. Почти готова признаться, но все же еще не готова. Мы сближаемся, она допускает меня в свой мир.