Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц
– А чего ещё можно было ожидать? – риторически спросил он. – Не знаю, куда катится мир, раз женщины учатся читать и писать, а юноши ходят в школу вместо работы. Я рад, что не доживу до этого. Делай, что хочешь, Ситт Хаким, ты всегда так поступаешь.
И удалился, качая головой и бормоча что-то о старых добрых временах. Мужчины всегда ворчат, чтобы женщины думали, будто они не хотят уступать, но я прекрасно знала, что Абдулла рад освобождению от домашних обязанностей. Он никогда не делал всё так, как я хотела, и вечно дарил мне кислые взгляды, когда я не выражала ему должной признательности. Такие стычки были очень мучительны как для него, так и для меня.
Фатима, как и положено, держалась в тени, пока мы не поприветствовали реиса Хассана и остальных членов экипажа. Затем я отпустила их, чтобы Фатима могла снять покрывало.
Она была невысокой, ниже меня, с той изящной, свободной осанкой, которую египтянки приобретают, перенося тяжёлые грузы на голове. Я бы дала ей лет сорок пять, хотя она выглядела старше. Её лицо нынче светилось таким счастьем и радушием, что простые черты совершенно преобразились.
– Ну, всё хорошо? – спросила я.
– Да, Ситт Хаким. Всё очень хорошо. – Она говорила по-английски, и мой удивлённый взгляд заставил её улыбаться ещё шире. – Я учусь, Ситт, все дни учусь, и стираю всё, всё, Ситт. Приходите посмотреть, вы с Нур Мисур.
«Свет Египта» – так прозвали Нефрет в Египте. Зная, как тяжело вести долгий разговор на незнакомом языке, она сказала по-арабски:
– Фатима, а не будешь ли ты иногда говорить со мной по-арабски? Мне практика нужна больше, чем тебе – в английском. Как усердно ты училась!
Она не просто училась. Каждый предмет на судне, способный сверкать или блестеть, излучал сияние. Занавески стирали так часто, что они протёрлись насквозь. Фатима рассыпала между простынями сушёные лепестки роз (я с нетерпением ждала комментариев Эмерсона по этому поводу). Повсюду стояли вазы со свежими цветами, и в каждой спальне умывальные тазы были наполнены водой, в которой плавали бутоны роз. Мои похвалы зажгли огоньки в её глазах, но, когда Фатима повела нас в салон, Нефрет прошептала уголком рта:
– Мы все будем пахнуть, как в борделе, тётя Амелия.
– Тебе не положено знать это слово, – так же тихо ответила я.
– Я знаю другие, ещё менее приличные. – Внезапным импульсивным движением она протянула руки к Фатиме, которая остановилась, чтобы поправить покрывало, и крепко её обняла.
Когда мы вошли в салон, сквозь вуаль Фатимы донеслось приглушённое шипение ярости и уныния. Меньше чем за четверть часа мужчины устроили в комнате невероятный беспорядок. Мальчишки курили сигареты, стряхивая пепел на пол. Эмерсон загромоздил стол кучей бумаг и книг, а ваза (вероятно, ранее украшавшая этот предмет мебели) лежала на полу, опрокинутая на бок, пропитав водой восточный ковёр. Куртка Эмерсона висела на спинке стула. Куртка Рамзеса валялась на полу.
Фатима бросилась вперёд и подтолкнула пепельницы к локтям мужчин. Подхватив помятые цветы, она вернула их в вазу, собрала разбросанные одежды и побежала к двери.
– О, э-э, хм-м, – изрёк Эмерсон, настороженно наблюдая за маленьким чёрным вихрем. – Спасибо, Фатима. Очень мило с твоей стороны. Отличная работа. Всё выглядит… Она на что-то злится, Пибоди?
Реакция Эмерсона на лепестки роз оказалась не совсем такой, как я ожидала. Он очень поэтичная натура, хотя мало кто, кроме меня, это осознаёт.
-3-
Из рукописи H:
– Ты выглядишь просто отвратительно, – восхищённо выдохнула Нефрет.
– Спасибо, – Рамзес добавил ещё один нарыв на шее.
– Я по-прежнему не понимаю, почему ты не берёшь меня с собой.
Рамзес отвернулся от зеркала и сел на табурет, чтобы надеть туфли. Как и его галабея[56], они были дорогими, но прискорбно потёртыми и измазанными – одежда человека, который может позволить себе лучшее, но чьи личные привычки далеки от идеала. Он встал и поправил ремень, на котором висел тяжёлый нож.
– Ты готов, Давид?
– Почти. – Давид тоже был грязным, но не так сильно страдал от кожных высыпаний. Внушительная чёрная борода и усы придавали ему пиратский вид.
– Это несправедливо, – проворчала Нефрет.
Она сидела, скрестив ноги, на кровати в комнате Рамзеса и гладила кота, чьё внушительное тело простиралось на её коленях.
Упомянутый кот, носивший имя Гор[57], был единственным, кого они взяли с собой в тот сезон. Анубис, патриарх племени египетских кошек семьи, старел, и никто из этого племени не привязывался к конкретному человеку. Гор принадлежал Нефрет – или, как ясно показывало поведение Гора, Нефрет принадлежала ему. Рамзес подозревал, что Гор испытывает к Нефрет те же чувства, что и к своему кошачьему гарему: он бросал её так же небрежно, как Дон Жуан, с лёгкостью отвлекаясь на иные соблазны, но когда он был с девушкой, никакому другому мужчине не разрешалось приближаться к ней, включая Рамзеса и Давида.
Из всех котов, встреченных Рамзесом на своём жизненном пути, Гор был единственным, которого он терпеть не мог. Нефрет обвиняла Рамзеса в ревности. Да, он ревновал, но не потому, что Гор предпочитал её. После смерти своей любимой Бастет Рамзес не имел ни малейшего желания заводить ещё одну кошку. Бастет нельзя было заменить; другой такой, как она, никогда не будет. Причина его ревности к Гору была гораздо проще. Гор пользовался милостями, за которые Рамзес был готов продать душу, а пушистый эгоист даже не мог оценить их по достоинству.
Годы болезненного опыта научили Рамзеса, что лучше игнорировать провокационные речи Нефрет, но время от времени ей удавалось пробить его защиту, а ухмылка на кошачьей морде не улучшала его характер.
– Это ты несправедлива, – рявкнул он. – Я старался, Нефрет, признайся честно. А результат – сама помнишь.
Зимой прошлого года как-то вечером он
