Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем
Свои первые часы я мастерил наудачу, закрепляя корпус на металлической качающейся люльке, с 12 до 16 часов, приделывая ее к вырезанному из кожи кругу с помощью застежки. В 1920 году, знаете ли, это выглядело новшеством.
Потом я добавил дополнительные функции со вспомогательными циферблатами. Я сконструировал те самые, которые вы знаете, мои самые любимые — как раз перед тем, как попал в плен.
Я хотел корпус из полированной стали, с массивными ушками, стрелки тоже стальные, но подсиненные, и черные римские цифры, немного крупноватые. Я вставил двойную нумерацию красным цветом, на все двадцать четыре часа, так чтобы на I приходилось еще и 13, а на XII — 24. Циферблат я покрыл белой эмалью, на нем располагались еще четыре поменьше, симметрично друг другу. Эти усложнения показывают дату, как вы могли заметить сами. Был там еще и хронометр. Я не счел полезным вставлять туда еще и астрономические данные, указывающие фазы Луны, хотя это и было великолепно на чертежах. Я оснастил часы механизмом ручного подзавода. Колесико настройки было, естественно, установлено на 3 часа.
Мой труд завоевал гран-при, в те годы весьма почетный в сообществе часовщиков. И я немало этим горжусь!
Это лишь начало всего того, что произошло в 1941-м. И все-таки я выгравировал «1907». Памятная дата, правда?
Мы купили старый домик на въезде в Сарла, очаровательный, длинный, одноэтажный, с крепкими стенами. Бывшая ферма, сложенная из камня, с квадратным двориком, колодцем и голубятней. Кровля, крытая шифером, а потолки дубовые. Фердинанд смог обустроить скромную часовую мастерскую в одном из прилегавших амбаров — окна в нем выходили на рощицу с речушкой.
Мы старались отвлечься от пережитых страшных лет, когда мир разрушал сам себя, поскольку забыть такое все равно бы не вышло.
Жизнь понемногу пошла своим чередом, и мы опять были счастливы, не подозревая о том, что это всего лишь передышка.
И вот — Вторая мировая война разлучила нас во второй раз.
Я всерьез ждала, что умру от печали, думая, что мы больше никогда не увидимся.
Из почти двух тысяч узников трудового лагеря на опушке леса в Германии я был третьим, решившимся на побег и не явившимся на тяжкую утреннюю перекличку, когда нас выстраивали в один ряд, точно луковицы на базаре, всех, сколько нас там было, перед бараками, которые нам же и предстояло строить.
Я был уже не так молод и сумел завоевать доверие охранников. Они считали меня слишком старым, чтобы пытаться бежать, и были уверены: я смирился и жду окончания войны. Одного из них звали Карлом, и мы, невзирая на все происходящее, понравились друг другу: оба вполне отдавали себе отчет, что являемся жертвами войны. Нам случалось и посмеяться вместе. Он с нетерпением ждал увольнения в запас, а я — освобождения. Он привык посылать меня за покупками для узников лагеря — товарами торговали прямо из кузова грузовика, покрытого тентом, который развозил узников по местам работ, — и я охотно исполнял это его поручение.
При этом я напряженно раздумывал кое о чем…
Как-то после полудня я отправился со своим разрешительным пропуском за сигаретами. И на сей раз не стал возвращаться. Что ж, мне ничего не оставалось, кроме как прибегнуть к вранью, я совсем не хотел здесь сдохнуть, так и не увидев больше Мадлен. Это было сильнее меня. Сильнее страха. Ведь мне ничего не стоило и жизни лишиться. И я прекрасно понимал, что мне угрожает: на всех стенах были расклеены плакаты, в них говорилось, что любой беглый и пойманный солдат будет немедленно казнен.
Я подкарауливала старика Эжена, бывшего мэра. Он служил почтальоном. Фердинанду я писала каждый божий день. Не уверена была, что мои письма до него доходят, однако это вселяло в меня жалкую иллюзию, что мы с ним разговариваем, что мысленно мы опять вместе.
Слова любви я перемежала рассказами о своих повседневных трудностях с тех пор, как его не было со мной. Хлеб — самый простой и несъедобный, на вкус как картон и от него в животе колики; любезность бакалейщика Марселя — он из-под полы сбывал мне редкую провизию вроде пачки кофе, упаковки сахара или чечевицы и не пользовался этим, не заламывал цену. На черном рынке все это могло стоить больше в три или даже пять раз. Я говорила ему о брюкве и топинамбуре — их очень легко вырастить, но они совсем не сытные и лишь ненадолго способны обмануть чувство голода. Не забывала я упомянуть и о диких плодах, которые ходила собирать в надежде утихомирить желудочные спазмы и поменять на перезрелые груши. А еще я подбирала сухой валежник и сосновые шишки — это чтобы обогреться… И еще маргарин. И почерневшее мыло. Продуктовые карточки… Они были необходимы, чтобы покупать ткань. К счастью, куры еще несли яйца, и у нас оставался крольчатник.
Описывала я ему и новости о людях, с которыми мы в то время привыкли общаться: о семье, друзьях, соседях и лавочниках, упомянув и о паре эвакуированных страсбуржцев, которых мы приютили и пустили пожить вместе с их детками…
Мы были на одном корабле, нас занесло на одну и ту же галеру, и война у нас была одна на всех…
Я постоянно ходила на прогулки по сельской местности вокруг Сарла. Как она была прелестна: долины, усаженные каштановыми деревьями, зеленеющими дубами и протяженными
