Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем
Я наблюдаю за бакланом с круглым мешочком под клювом — он примостился на носу деревянной барки. Гордо восседает рядом с фонарем, висящим на длинном изогнутом столбе. Жадно поглядывает на пузатую корзину, стоящую за спиной хозяина, — та до краев полна трепещущими серебристыми бликами. Тысячелетиями эту птицу с черным оперением и крючковатым клювом приручают для ловли рыбы. Баклану нарочно окольцовывают глотку, чтобы он не мог проглатывать самых крупных рыб. Он выдрессирован всегда возвращаться к своему хозяину, чтобы тот вынул то, что у баклана застряло в горле. Такой прием эффективен по ночам, ибо птица должна разглядеть под водой рыбу при свете лампы, закрепленной на носу бамбукового плота. В отличие от японских обычаев, баклан не привязан веревкой, он свободен. С виду, конечно.
Я думаю о том, что надо будет нам с Гийомом как-нибудь вечером или лучше в сумерки вернуться сюда, когда еще различимы будут серые тени горных кряжей, нависающие над волшебным потоком, со всеми этими бумажными фонариками, которые приплясывают и отражаются в волнах. И мы посидим здесь, на свежей траве, и будем любоваться серебрящейся луной, плывущей над хребтами гор, а ее круглое отражение, дрожащее от ветерка, заколышется в водах реки. И таким прекрасным будет это зрелище, что можно долго сидеть так и любоваться им, в жарком и безмятежном сумраке.
Созерцание берегов всегда вызывало во мне ощущение полноты бытия. Хотя и скорее морских, нежели пресноводных. Здесь зрелищу не хватает йодистого запаха и широты обзора, так освежающего, что он кажется идеальным. Впрочем… должна признаться, что здешний нежный плеск вполне стоит шума волн, особенно в миг отлива, когда они увлекают с собой бесконечное число маленьких камешков…
Впереди — бамбуковая рощица, она, отражаясь в набегающих волнах, с достоинством покачивает свежей зеленой листвой. Это вдруг напоминает мне о семье из маленького народа дун, где меня так хорошо принимали. Как они там сейчас? Мне не терпится показать Гийому этот пестрый ковер необыкновенных рисовых плантаций, которым больше двух тысяч лет, зеленью поразительной яркости оплетающих высокие холмы до самых вершин, продолжающих друг друга и тянущихся до самого горизонта, насколько хватает взора, как поэтичный узор из бесконечных лент. Говорят, они такие узкие, что лягушка одним прыжком перепрыгивает сразу три полосы. А если представить, как под яркими лучами восходящего солнца сверкают воды делянок, — божественно!
Нет, тут и впрямь ничего не изменилось. Вокруг нас — безмолвие природы. И вечное непрестанное оцепенение лета. Те же черепичные крыши с зеленой растительностью вперемешку. Все дышит безмятежностью, вечностью. Это некий мир… почти мистический. Покой, благоприятствовавший художественному творчеству живописцев и поэтов Древнего Китая. Изысканный эстамп, исполненный цветной тушью. А кстати, если не ошибаюсь, этот пейзаж изображен на оборотной стороне банкноты в двадцать юаней. Это недалеко, в Синпине, вверх по течению в Гуйлинь.
Ничего не скажешь: величавый вид. Импрессионистическая палитра с почтовой открытки…
Тут мне навязчиво приходит на память наша картина.
С того мгновенья, как я вышла в Гуйлиньском аэропорту, я уже знала, что ответила на зов — прояснить тайну этой картины, прежде чем мы вернемся во Францию.
Гийом уже давно молчит. И мне вдруг тревожно: кажется, слишком долго. Воображаю, что он ослеплен этим сверхъестественным местом, уникальным карстовым рельефом, характерным для этого региона. Поворачиваюсь к нему — запечатлеть его чувства на фотоснимок. И нежданно-негаданно вижу: он побледнел и застыл неподвижно, как баклан на носу лодки в ожидании волны. Тут же оставляю все мои фотографические поползновения.
— Что случилось, любовь моя?
Не услышав никакого ответа, слежу за его взглядом — он внимательно смотрит на плиточный пол перед понтонным мостом. В мягких камнях вырезано большое количество иероглифов — вероятно, это сделали влюбленные путешественники. Как и повсюду в мире. Я развлекаю себя, переводя их, как вдруг сразу различаю две буквы из нашего алфавита. Судя всему, надпись вырезана давно. Большая «М», за ней «Ф», обе обрамлены изображением сердца. Под буквами, у его острого кончика, видны четыре полустершиеся, но все-таки различимые арабские цифры. Я подхожу поближе и, показывая на них пальцем, объявляю Гийому, похожему сейчас на выдернутого из воды карпа:
— Смотри-ка, здесь, как видно, были влюбленные с Запада! В 1907 году. Давняя история, правда же! Эй, у тебя такое лицо, Гийом! Что стряслось?
Он судорожно сглатывает и выдает бесстрастным голосом:
— Мэл, представляешь, это те же инициалы, что на оборотной стороне моих часов!
С этими словами он лихорадочно снимает с запястья часы и впивается в них взглядом. Раскрывает рот. Не издает ни звука. Вылитый карп, говорю же.
— Чего? Дай посмотреть!
— Именно так я и думал! — восклицает он, вновь обретя дар речи и тряся обратной стороной крышки часов прямо перед моим носом, да еще так близко, что приходится на шажок отступить. Вот новости!
Озадаченная, я стою столбом. Недоверчивая. Действительно — те же инициалы, а под ними тот же год. Ну и дела!
Встревоженный Гийом резким движением отдергивает руку и гневно провозглашает, застегивая на запястье браслет:
— Это не случайно, нет! Это уже слишком, слишком! Чертовщина какая-то. Что еще такое? Мне начинает действовать на нервы эта безумная маниакальность! Давай-ка лучше пойдем на ту улицу, что на картине. Я уверен, что уже бывал здесь. — Он явно нервничает. — Идем. Я хочу с чистой совестью в этом убедиться.
— Все в порядке, расслабься, милый. Должно быть, ты видел какой-нибудь репортаж о Китае по телевизору, — осторожно возражаю я. — Это, знаешь ли, туристическое местечко…
Упорное молчание в ответ. Похоже, я его не убедила. Что подтверждает и его недовольная гримаса. Над нами сгущаются мрачные тучи. Я делаю глубокий вдох и принимаюсь созерцать небо, насыщающее меня своей чистой лазурью, оно настолько ярче известково-синей крыши облаков на белом горизонте, постоянно висевшей над Пекином.
Возвращаемся мы молча, он явно торопится и увлекает меня к главному проспекту Си Цзе.
Вот мы уже в том самом месте, где должен был находиться художник, потом — там, где прелестная китаянка в зеленом платье, и, наконец, там, где стояла пожилая пара.
Как и ожидалось, ничего не происходит, разве что впечатление, что мы шагнули в картину из другого времени.
— Скажи, а ты чего ожидал-то?
— Мэл, как тебе объяснить… — Вздох. — Это совсем не похоже на детское воспоминание, например, о котором
