Портсигар с гравировкой - Валерий Владимирович Введенский
– Убийца, – возразил Крутилин.
– Повторюсь, вы можете остаться насчет меня в подозрении, но вы ничего не докажете. Я невиновен.
– Не докажу? Плохо ты меня знаешь, – начальник сыскной дернул за сонетку, вошел дежурный. – Пригласи-ка свидетеля. А вы, господа, и ты, Перескоков, встаньте-ка в линию.
Назарьев, Яблочков и Перескоков встали. В кабинет зашел никому не знакомый извозчик.
– Ну-с, кого-то из троих ты знаешь?
Извозчик показал пальцем на Перескокова.
– Где познакомился?
– Возил его давеча…
– Когда?
– На второй день после Рождества.
– Где он к тебе сел?
– У «Малоярославца», здесь на Большой Морской, я там завсегда стою.
– Времени было сколько? Хотя бы приблизительно…
– Зачем приблизительно? Точно помню. На колокольне Исаакия только-только шесть пробило.
– Куда его отвез?
– Барин сразу сказали, что ехать будем с остановками, потому я попросил оплатить поездку заранее. Знаю я эти остановки, зайдут в лавку и выйдут через черный ход. Они-с согласились, дали мне целковый.
– Где была первая остановка?
– Сразу за углом, как свернули с Большой Морской на Невский. В лавку он зашел, где ружья продают, пробыл там минут пять. Вышел со свертком.
– А вторая?
– У Николаевского вокзала. Там он пробыл подольше. Я и лошадку напоить успел, и покурить, и с приятелями покалякать.
– Третья?
– Трактир «Синай» на Предтеченской. Туды незадолго до семи подкатили. Он в чистую половину вошел, а я заехал во двор, там стойла имеются, чтобы наш брат извозчик на «черной» половине мог спокойно посидеть. Только корм лошадке задал, а тут с Крестовоздвиженской колокола забили. Семь раз. Значится, цельный час его возил.
– Арсений, показания записать успел? – спросил Крутилин Яблочкова.
Тот кивнул.
– Грамоте обучен? – спросил начальник сыскной извозчика.
– Да где ж мне было учиться? – удивился тот.
– Ставь тогда крест. И всё, свободен. Ну что, Андрей Юрьевич, доказал я тебе, что ты убийца и мерзавец? Умный, хитрый, безжалостный. Между прочим, превосходным мог бы сыщиком стать. Но выбрал другую сторону.
– Тебе просто повезло, грязная ищейка, – злобно процедил Перескоков. – Потому что времени у меня было в обрез. По этой причине извозчика и не менял. Хрен бы ты иначе что-либо доказал.
– Давай, рассказывай. А ты Арсений, записывай.
– Во всем виновата любовь. Люблю я свою Зойку. Надеюсь, что и она меня… Поженились мы по взаимной симпатии, приданое тоже имелось, но небольшое. Зойка в Смольном училась, и все подруги были богаче её, потому в замужестве оказались состоятельнее нас. Но жене хотелось им соответствовать. А я боялся её потерять. Вдруг найдет богатенького покровителя и меня бросит? Я начал играть на бирже её приданым. Сперва удачно, потом проигрался в пух и прах. Пришлось занимать у друзей, у знакомых. А потом меня выперли со службы. Это было крахом всех моих надежд и чаяний. Со мной случился нервический припадок, я перестал спать ночами. Зоя пригласила врача, он выписал снотворное. Очень хорошее, принял порошок и через пять минут заснул. И заснул надолго, на полсуток. Дачу в Третьем Парголово я оплатил ещё зимой, на жалованье кухарке какая-то мелочь у меня оставалась, а в тамошних лавках можно кредитоваться до самой осени. В общем, мы выехали туда, где и познакомились с Сахониными. Аркадию Яковлевичу нравилась моя супруга, это было видно, но он соблюдал рамки приличий. Ко мне он тоже был расположен, думаю, потому что я мог выпивать наравне с ним. Его-то племянник Борис слаб по этой части, уже после второй рюмки того тянет блевать. А я с Сахониным пил буквально каждый день. Он постоянно хвастался своим финансовым положением, я же жаловался на жизнь. Аркадий Яковлевич сочувствовал, но помощь не предлагал. Даже взаймы не дал. Лишь пообещался осенью, когда большие тузы вернутся с курортов, заглянуть в прежний свой департамент и похлопотать за меня. Я преотлично понимал, что сии пьяные обещания ломаного гроша не стоят.
Однажды он проболтался, что едет в Петербург за пенсией. Полторы тысячи рублей. План у меня созрел сразу. Я уже много раз слышал про их с Дорофеем обычай пить дорогущий коньяк перед выездом со станции. А что, если подсыпать им моё снотворное? Я отправился днем на станцию, денег у меня было в обрез, но я все-таки выпил пару рюмок и съел пару бутербродов, чтобы приглядеться к буфетчику. И он мне показался вполне подходящим для моих целей субъектом – алчным и без моральных устоев. Водка, поданная им, была безжалостно разбавлена, колбаса на бутербродах заплесневела. И потому я без всяких прелюдий ему предложил:
– Хочешь заработать пятьдесят рублей?
– Кто ж не хочет?
– Аркадия Яковлевича знаешь?
– Как не знать…
– Завтра он из города вернется. Подсыпь им с Дорофеем в коньяк этот порошок, – я достал два заранее заготовленных пакетика.
– А что в них? – спросил буфетчик.
– Снотворное. Они заснут, кляча пойдет шагом, я запрыгну в коляску и вытащу у Аркашки бумажник.
– Хорошо. Но моя доля пятьсот.
– Окстись!
– Да у него бумажник весь забит депозитками. И все сотенные. Мелочи у него не бывает.
Торговались мы долго, сошлись на двухсот пятидесяти.
В пятницу в семь часов я угостил Зою лимонадом, в котором размешал снотворное. Она тут же захотела спать, я тоже изобразил зевание, мы оба улеглись в кровать. Когда супруга заснула, я встал, прошел на кухню, где прибиралась наша кухарка Машка, и предложил ей рюмочку, зная, что до водки она большая охотница. Выпив, она попыталась пофлиртовать со мной, но тоже быстро заснула. Пешком я пошел вдоль шоссе. Смеркалось. И вдруг друг за другом полетели извозчики – то прибыл питерский поезд. Я шел дальше, понимая, что на всякие «междуушные» уйдет время. Не меньше чем полчаса. Но не прошло и пятнадцати минут, как я увидел Лапушку. Вопреки моим ожиданиям, она шла резво, а Дорофей не спал, а ею правил. Я спрятался за широким дубом в размышлениях, как я завтра буду объясняться с буфетчиком. Подлец наверняка потребует денег, шантажируя меня тем, что выдаст мой «хитрый» план Сахонину. Но Дорофей внезапно притормозил и, к моему удивлению, из коляски выпрыгнули вы, Иван Дмитриевич, и побежали в кустики. Я смекнул, что Сахонин либо ещё на станции пьёт в буфете, либо задержался в Питере. Пришлось ждать. Когда минут через двадцать Дорофей поехал обратно на станцию, появилась надежда, что задуманное мной все же получится. Еще полчаса и я, наконец, увидел плетущуюся Лапушку. Пошел вдоль обочины навстречу, поравнявшись, прыгнул в коляску, нащупал в сюртуке храпящего Сахонина бумажник… И тут он внезапно проснулся, схватил меня за грудки,
