Новогодний детектив. (Не)выдуманные истории - Виктор Динас
— Мог, но перестраховался снова. Намеренная порча имущества за десять тысяч долларов отличается от случайной гибели цветка после остановки рефкомпрессора. Компания запчасти пришлет, все починится, никто полицию не вызовет. Даже если докажут, что это сделал я. А вот дед за цветок заяву накатал бы. Не хотел я сидеть в сингапурской тюрьме.
— Логично. А зачем вообще уничтожать орхидею?
— Деньги. Мне заплатили штуку баксов, я пообещал кое-кому, что цветок до выставки не доберется. У меня зарплата полторы, и тысяча долларов для меня большая сумма.
— И кто заказчик?
— Не, я еще жить хочу — лучше верну эту тыщу с процентами, чем назову заказчика. Там серьезные люди, они не простят меня за длинный язык.
— А как же несостоявшаяся порча имущества? Неужели серьезные люди это тебе простят?
Слепцов нахмурился:
— Тут я рискну.
— Понятно. Ну что ж, придется тебя поместить под арест до прибытия в порт. Все-таки без общения с полицией тебе не обойтись, скорее всего. В любом случае твоя диверсионная работа на этом закончится.
Я повернулся к ГРЩ, чтобы позвать Андрюху, но краем глаза заметил резкое движение. Я отшатнулся — молоток пролетел в миллиметре от моего виска, а вот отвертка содрала кожу на руке, которой я попытался неудачно прикрыться. Прыгнув навстречу Толику, я обхватил его руками, но Слепцов вывернулся, и я увидел, как молоток описывает плавную дугу к моей голове. Я даже испугаться не успел, но тут все закончилось. Андрюха стоял над нами с отобранным орудием несостоявшегося убийства и зло улыбался.
— А вы не ждали нас, а мы приперлися! Вот не поверю, что ты за штуку, Толик, способен лишить человека жизни.
— Пятьдесят тысяч долларов. Десять уже перечислили мне на карту. Бес попутал, простите меня.
— Бог простит.
Кулак Андрея смачно врезался в лицо Слепцова. Не завидую я фиттеру — Андрюха несколько лет занимался боксом, и его поставленный удар я уже не в первый раз наблюдал в действии.
— Ты его не убил? — спросил я, вставая с палубы и отряхиваясь.
— Все под контролем, Ромыч. Он просто в отключке. Пятьдесят штук! Шоб я так жил!
— Что-то мне подсказывает, что Слепцов не увидел бы этих денег. Да и десяти тысяч многовато.
— Если цветочный конкурс престижный, то, думаю, деньги для победителя не самое главное. Вот и решил кто-то конкурентов убрать с дороги.
Я зашел за ГРЩ. Мой взгляд поневоле скользнул по полке, на которой стоял большой горшок с цветком. У этой изящной орхидеи соцветия насыщенного черного цвета с красными вкраплениями источали необыкновенный медово-пряный аромат. Что только в мире не случается! И убить могут за цветок, пусть даже такой уникальный, как черно-золотая орхидея.
Аркадий Кошко
Нечто новогоднее
Передо мной в кресле сидела женщина лет шестидесяти, полная, по-старомодному одетая, с какой-то затаенной боязнью на лице и, мигая влажными глазами, умильно глядела на меня.
— Чем могу быть полезен? — спросил я ее.
— Я приехала к вам, сударь, по нужному делу: объегорил меня мошенник эдакий, знаете, современный вертопрах. Не успела я, как говорится, косы заплести, и ау — трех тысяч рублей и бриллиантовых серег как не бывало!
— Рассказывайте, рассказывайте, сударыня, я вас слушаю.
Вздохнув, моя просительница начала:
— Я купеческая вдова, живу в собственном доме на Николаевской улице. Зовут меня Олимпиада Петровна, по фамилии Воронова.
Живу я тихо, смирно, безбедно. Квартира у меня в семь комнат, с превосходной обстановкой: есть трюмо, граммофон, рояль и прочие безделушки. Я одинока, родни мало, знакомых почти нет — где их взять? Однако людей я люблю, и поговорить с хорошим человеком мне всегда приятно. Моя компаньонка, Ивановна, женщина ворчливая, да и все с ней переговорено. Одна от нее польза, что на фортепьянах играет чувствительно. Давно мы с ней собирались позвать настройщика и вот года полтора тому назад позвали.
А рекомендовал его мой старший дворник. Где он его откопал, не знаю. Одним словом, явился к нам на квартиру молодой человек, чисто одетый, с симпатичным выражением лица.
Дело свое он знал мастерски. Сел к роялю, ударил по клавишам, и такое приятное туше[18] — просто прелесть!
Возился он долго, работал старательно, а так как нельзя было оставлять чужого человека одного в гостиной (мало ли до греха: сопрет еще что-нибудь!), то мы с Ивановной по очереди присутствовали.
Молодой человек оказался разговорчивым и между делом все беседовал. «Да-с! — говорил он. — Вот это ми-бемоль у вас фальшиво звучит-с. Давно вдоветь изволите?» Или: «Страсть люблю минорные тона. Они мне, так сказать, по характеру. А как у вас уютно в квартире!» Словом, за три часа он расспросил и обо мне, и об Ивановне, и нам рассказал всю свою жизнь.
Пожалели мы молодого человека. Судьба его действительно не баловала: мать умерла в чахотке, отец застрелился, сестра повесилась, а он сиротой был отдан чужим людям, претерпел от них немало, но все же выбился на дорогу и теперь хорошо зарабатывает, получая по пять рублей за настройку.
Однако и ныне горе его не оставляет: он страстно влюблен в барышню высшего круга и аристократического происхождения. Она тоже к нему неравнодушна, и однажды он, настраивая у ее родителей инструмент, в сумерках изъяснился ей в любви и под звуки, как говорит, ноктюрна господина Шопена поцеловал ее (тут моя собеседница даже несколько зарумянилась).
Одним словом, он так растрогал и заворожил нас своими рассказами, что Ивановна прослезилась, а я пригласила молодого человека остаться откушать чаю и велела выставить на столе разных вареньев да печеньев, не жалеючи. Просидел он у нас до самого вечера, поужинал и так расположил меня к себе, что, отпуская его, я в конвертике передала ему десять рублей вместо пяти — ведь как-никак целый день от него отняли. Я звала его заходить без стеснения, и он, поблагодарив за угощение и ласку, обещался не забывать. И действительно, зачастил.
