Что скрывает прилив - Сара Крауч
Повисла короткая пауза.
– Я подумаю.
– Подумай-подумай. О работе в мастерской тоже подумай, лишние руки всегда пригодятся.
Элайджа проводил Читто до машины и помахал ему вслед. Пикап уже скрылся за поворотом, а он все стоял, рассеянно глядя на дорогу. Читто прав. Тело еще может протянуть на яйцах, дичи и зелени с огорода, но станет ли отцовское собрание книжек Луиса Ламура[2] достойной пищей для ума? Если рядом не будет ни одного собеседника, ни одной живой души, Элайджу вполне может постичь отцовская участь; в конечном счете он, вслед за отцом, начнет прикладываться к бутылке, а то и к чему похуже, пытаясь заполнить образовавшуюся пустоту.
Элайджа прошел мимо курятника в покосившийся сарайчик. Перешагнув через грабли и старые мешки с землей, он остановился у груды пыльной черепицы. Захватив столько осколков, сколько мог унести, Элайджа вышел во двор и остановился у лестницы, прислоненной к стене дома. Зажал черепицу под мышками, вскарабкался наверх, спустился и через пару минут, набив рот гвоздями и сжимая в руке молоток, вновь полез на крышу.
Последние утренние облака рассеялись, послеполуденное солнце обжигало спину Элайджи, пока он неустанно стучал молотком, латая щели в ветхой кровле. Ему надоело подставлять кастрюли, когда идет дождь. В одной только спальне было три трещины, через которые сочилась вода, и звонкие капли барабанили по жестяному дну, мешая ему спать.
Элайджа осторожно ползал по крыше, нащупывая податливые участки – верный признак плесени или гнили. В некоторых местах ветер почти начисто смел кровлю, и через зияющие проплешины виднелись стропильные балки. Он дважды возвращался в сарай за новой черепицей, и к тому времени, когда он спустился с крыши, в воздухе сгустились лиловые сумерки, тело ломило, а от жары слегка лихорадило.
Элайджа разогрел на плите банку чили и, усевшись на крыльце, умял ее в компании сверчков. Очень скоро воцарилась темнота. За хижиной высились черные деревья. В тысячный раз Элайджа повторил про себя, что он один, но не одинок, – таков был его девиз в последнее время. Он верил в него до сегодняшнего дня – пока в первый раз за несколько недель не увидел знакомое лицо. Расхаживая по участку в компании Читто, он остро ощутил свою обособленность. Можно ли назвать ее добровольным выбором? По правде говоря, решение напрашивалось само. Деньги на то, чтобы дальше снимать свою небольшую квартирку в Сан-Франциско, да и вообще жить там, где цены растут с каждым днем, у него закончились. Дом, где прошло его детство, оказался единственной подушкой безопасности. Дом, в котором можно жить даром и который формально принадлежит ему. А самое главное – в этом месте он, писатель-неудачник, сможет зализать свои раны. Лучше хранить свой секрет в одиночестве, чем ходить по городку и слушать, как приветливые соседи сочувственно шепчутся за спиной. А вот идет Элайджа Лит. Да-да, тот самый парень с короной на голове, думал, Пойнт-Орчардс для него слишком мелок, и поехал в большой город становиться писателем. Похоже, не сложилось.
Элайджа выскреб тарелку ложкой, облизал ее. По большому счету, Читто прав, нельзя ему вечно тут прятаться. Рано или поздно сбережения иссякнут, и ему придется выйти из своего убежища. Почему бы не сделать это четвертого июля и не пойти посмотреть праздничный салют? На набережной соберется весь городок и половина резервации. Самое время. Встав со стула, Элайджа размял затекшие ноги. В запасе еще пара дней, чтобы поразмыслить.
Где-то послышался вой сирен, и Элайджа замер в дверях. Глядя, как в сторону резервации мчатся красно-синие огни, он гадал, не придет ли посмотреть фейерверк женщина из маленького домика, что стоит на окраине резервации?
6
8 января 1994 года
Шериф Годбаут заглушил двигатель полицейского катера и поплыл по узкому ручью, ведущему в потайную бухту. Он прикрывал голову руками, чтобы снег с сосен не падал ему за шиворот. Но нижние ветви, надежно спрятанные от снега под верхними, только царапали металлический бок катера сухими иголками.
Позади на водной глади стелился дрожащий серебристый шлейф, напоминающий дымок от игрушечного паровоза. Шериф повернул к берегу, на котором высился раскидистый гемлок, и стал грести так ровно и осторожно, как только позволяли его окоченевшие руки.
То ли из-за полного отсутствия ветра, без передышки завывавшего последние три дня, то ли из-за приглушающего звуки белого покрова на лесной почве, но звенящая тишина утра давила со всех сторон и настораживала не менее снежного шторма. Джим ненадолго опустил весла на колени, и катер, подгоняемый течением, поплыл по опаловой поверхности. Высокие сосны, будто в подвенечных платьях, величественно нависали над водой, их ветви под тяжестью снега почти касались земли. К обеду должно потеплеть. Из-за туч выглянет солнце, и лес наполнится звонким шмяканьем мокрого снега, срывающегося с пружинистых ветвей. Пока же ветви скованы льдом, а стволы припорошены с западной стороны.
На мгновение Джим растворился в этой картине. Казалось, что течение несет его по живописному полотну. В праздничном зимнем наряде лес выглядел изумительно и, надежно спрятав под своим покровом улики, не намерен был облегчать полицейским работу.
Джим снова взялся за весла и размеренно погреб к берегу. Днище катера заскребло о гальку. Джим выбрался на сушу и привязал катер к бревну.
Мокрый рыхлый снег тут же забился ему в ботинки и промочил носки.
– Только время теряю, – пробормотал шериф себе под нос, ковыляя к гемлоку по колено в снегу. Он прошел сердцевидные следы оленей, миновал пару петляющих кроличьих тропок, но человеческих следов не обнаружил. Ничего удивительного – последние пару дней нормальные люди сидели по домам, хохотали у камина и уплетали еду, оставшуюся после праздников. Ему, надо признать, самому понравилось коротать дни с верной старой овчаркой и ведерком изысканного карамельно-сырного попкорна, присланным племянницей из Чикаго. Благодаря снегопаду у него появился прекрасный повод отложить возвращение в бухту и поиск улик на пару дней; ведь, по правде говоря, Джим понятия не имел, чего ищет.
Шаркая и расшвыривая снег сапогами, шериф трижды обошел дерево. Сел на колени, начал копаться в сугробах, но вскоре оставил эту затею. Стянул промокшие перчатки, сунул покрасневшие влажные ладони в карманы и снова принялся обходить вокруг дерева, на этот раз вглядываясь в жилистые ветки.
– Что же тут произошло, Эрин? – прошептал он.
Джим уже собирался уйти, как вдруг его взгляд остановился. Сквозь белую пелену виднелись нацарапанные на коре буквы. Джим озадаченно стряхнул снег.
Э. Л. + Н. М.
– Ну и ну…
Заслышав
