Утопленная книга. Размышления Бахауддина, отца Руми, о небесном и земном - Валад Бахаутдин
Во мне зажегся дивный огонек,
Тот, для которого и солнце – мотылек.
Многое в книге Бахауддина можно посчитать комментарием к этой главке.
1:354—355. Он сравнивает существование человека с упившимся пьянчужкой, что лежит в повозке, катящейся неведомо куда. «Любое человеческое существо, – говорит Бахауддин, – находясь в присутствии, ведет себя как этот человек в повозке: он не знает ни зачем, ни почему, ни куда он едет и доедет ли он хоть куда‐нибудь. Эти вопросы разрешаются не в конкретных словах, а в непрестанном творении зикра «Ничто не реально, кроме Тебя, есть только ты».
1:364—365. Его молитва в конце этой главки о том, чтобы ощущать жизнь полнее. Он просит Бога: «Уподобь меня молодой женщине, которую я видел сегодня, она пела в кругу своих поклонников. Я хотел бы быть столь же неотразимо притягательным». Он рассчитывает на такое же внимание Бога к себе, как внимание молодых людей к своей даме.
1:367. Слушай музыку и пение, пока не восстановится твоя Дружба с божественным. Вот цель сэма и любого подлинного мистического текста.
Одновременно с записками Бахауддина я читал книгу «Интимный Мертон» (The Intimate Merton). Я люблю Томаса Мертона, но это параллельное чтение проявило для меня львиную отвагу человека тринадцатого века в противовес уклончивым откровениям Мертона как продукта века двадцатого. Вслушайтесь, как Бахауддин беспристрастно перечисляет свои желания: «Взять, к примеру, то, чего я хочу сию минуту: я жажду красивую женщину, хочу вина, музыки, смеха. Мне хочется, чтобы каждый увидел жизнь, как священнодействие. Я хочу, чтобы меня все знали и любили. Хочу, чтобы мои желания были еще сильнее, хочу ощущать, как божественные потоки каждый миг изливаются через меня в мир» («Маариф» 2:16—17). Отголоски того же в 2:78—79: «Еще больше укрась женщин и укрепи силу моего желания к ним». Кроме дневника Бахауддина можно почитать «Привалы» («Мавакиф») Ниффари, «Раскрытие тайн» Рузбихана Бакли, «Записи голубой скалы» (The Blue Cliff Record), «Образцовые дни и встречи» Уитмена, «Успокоение и сатори» (Sake & Satori) Йозефа Кэмпбелла, удивительный «Дневник» Торо, который он вел с двадцати лет и прервал за несколько месяцев до своей смерти, «Дневник снов» Сведенборга, «Кость» (Bone) Марион Вудман, «Дневник» Жерарда Мэнли Хопкинса (1866—1875).
1:368—369. Невероятная история, странная помесь Кафки и Льюиса Кэррола.
1:374. Бахауддин говорит, что его жалостливые истории о самом себе исчезли бы, если бы он смог слиться с божественным, хотя жалостливость не очень‐то улавливается в его тоне.
1:393—394. Завершение этого фрагмента замечательно: как, признав свою несостоятельность, открыть новые области для наслаждения.
1:402—403. Изумительная главка. Мне по душе непосредственность, с которой Бахауддин возвращается к себе и в себя от одного только вкуса хлеба и всего, что связано с процессом питания, развертывающегося как некая метофора созидания души – на грани незримого и явленного. Он пребывает у самых врат, будучи и тут, и там. В этой главке и в следующей (1:404) Бахауддин ощущает себя частью всеобщего произрастания, которое он никогда до конца не поймет. Он может лишь приобщиться к этой славе, пребывая одновременно и в теле, и в духе. В этом – актуальность его дневника, столь привлекательная для нас.
1:404. Мне нравится эта образовательная теория о том, что нам необходимо взаимодействие с другими способами познания – и не только с текстами, но и с практикой торговли лошадьми и столярным делом, архитектурой и приготовлением пищи. Я бы мог вернуться к преподаванию в университете, если бы такое взаимодействие стало частью учебной программы.
1:413—414. Но что мешает людям видеть? – Он не говорит.
2:13—14. Рев ишака. Д. Х. Лоуренс в своем стихотворении «Осел» так передает рев ишака:
Хи-и! Хи-и! Ихоу-оу! – оу! – оу! – ау1‐ау! – ау!37
Мне нравится, как мастерски Бахауддин захватывает неожиданные помехи – ослов и собак, вписывая все случайные события в единую картину так же легко, как деревья и цветы адаптируются к погоде.
2:16—17. Хотан – отдельное царство в китайском Туркестане, или Шингане, в южной части бассейна реки Тарим. В начале нашей эры из этой области шла миграция в Балх, поэтому до одиннадцатого века здесь говорили на хотанском диалекте.
Я не слишком осведомлен о пугающем предмете этой главки, практике женского обрезания. Эта практика вполне могла зародиться в Древнем Египте и до сих пор жива в среде мусульман, христиан и последователей местных религий. Обычно это обряд инициации для девочек двенадцати лет. Мотивы проведения обряда и возраст сильно варьируются. Практика включает частичное или полное удаление внешних гениталий – клитора, больших и малых генитальных губ. Зарубцевавшаяся ткань лишается чувствительности, и способность женщины переживать сексуальное наслаждение снижается. Основа этой практики, безусловно, контроль мужчины над сексуальностью женщины. Такова традиция сотен этнических групп в двадцати восьми странах Африки. В Судане девять из десяти женщин обрезаны. В Мали – девяносто три процента. Обычно в сельской местности ничего не делается, чтобы уменьшить боль при обрезании женщин. Иногда акушерки применяют местное обезболивание. Дебаты об уродовании женских гениталий крайне медленно становятся достоянием широкой общественности как в Африке, так и в других странах. Следует отдать честь Бахауддину: более восьмисот лет назад он был потрясен практикой, о которой услышал как о «древней церемонии, появившейся в области Хотан в Китае». Вино служило здесь обезболивающим средством.
2:92—94. В последней части этой главки рассматривается взаимное движение божественной сути, чей танец мы можем назвать мистерией центра и движение периферийной сферы вокруг него. Когда мы начинаем жить из наших центров, нас охватывает необъяснимая любовь, независимо от того, что просачивается через периферийную биосферу. Мы также приобретаем чрезвычайную восприимчивость к печалям, остро воспринимая красоту преходящего. Это то самое умирание до того, как умрешь, возрождение и пребывание на нулевой отметке, в полноте «здесь-и-сейчас», в «нигде» – как это выражают в исламе, христианстве и традиции буддизма и даосизма.
Быть и не быть одновременно, не отягощая ум и совесть заботой о том, что достойнее. Мы узнаём друг друга в этом внутреннем мире души. Как‐то я спросил у Бава Мухайяддина: может ли когда‐нибудь объявиться и выглянуть и из моих глаз то, что я вижу в его глазах? Он ответил: это случается, когда индивидуальное растрогано всеобщим. Тогда глаз («я») превращается в «мы».
2:109. У Руми был старший брат Ала-ад-дин, он родился в 1205 г.
