Бог, человек и зло - Ян Красицкий
Христа” (“когда люди, думающие и потихоньку утверждающие, что Христос устарел, превзойден, или что его вовсе не было […], упорно продолжают называть себя “истинными христианами”…”[1082]), таким же, как религия “дыромоляев”, пустым местом, “дырой”, которая остается от христианства, если изъять из него то, что в христианстве является самым дорогим и самым существенным, то есть самого Христа.
Толстой, как писал некогда Николай Бердяев, был настоящим отравителем источников жизни, и под таким определением, несомненно, подписался бы сам Соловьев. Воскресение для Соловьева, – в противоположность тому, как трактует Воскресение либеральная протестантская критика, под влиянием которой оставался Толстой, – не “миф, выдуманный апостолом Павлом”[1083], а, как пишет Здзеховский, сама “логика”. Это одновременно и исторический “документ” Бога о самом себе, доказательство, что Бог сильнее смерти, которая “является владычицей жизни и мира и поэтому наивысшим злом”[1084], и “факт”, имеющий решающее и окончательное значение для судеб человека и мира. И только этот “факт”, как утверждает Соловьев в Трех разговорах, означает победу личности над видом (родом) и окончательное освобождение человека от поработившего его “закона природы” являющегося по своей сути законом греха и смерти. Это отторжение от источников смерти, хаоса, тления и распада и возвращение к источникам истинной Жизни выявляется как торжество абсолютного Добра. “Царство Божие, – говорит философ, – есть царство торжествующей через Воскресение жизни, – в ней же действительное, осуществляемое, окончательное добро”[1085].
В теории Толстого обнаруживается явная непоследовательность: он верит в грядущее торжество Добра в мире, а вместе с тем считает “добро бессильным против смерти”[1086]. Добро в самом факте Воскресения Христа одержало реальную победу над смертью, и это не только истина веры, но та “л о г и ч е с к а я” истина, к которой приводят доводы рассудка, которую утверждает наш разум, в то время как противоположная ей логика толстовского Добра ведет в тупик “вечной смерти”. Если не признать истины воскресения, то всякое добро, не только моральное, духовное, но и общественное, политическое, экономическое, обречено на смерть и должно кончиться распадом и уничтожением.
“Если бы Христос не воскрес”, – говорит Соловьев, – мы должны были бы принять единственную возможную логику “Князя тьмы”. “Если бы Христос не воскрес”, истина, которую несет с собой “Князь тьмы”, была бы единственной логичной и рациональной, и логике смерти подчинялось бы любое Добро, все бытие и все сущее. Но “Христос воскрес!”, и именно эта перспектива позволяет оправдать и охранить смысл бытия не только вечного, духовного, но и изменчивого, имеющего свой конец, подчиненного “закону вида (рода)” и “закону греха”. Хотя жизнь “вида”, жизнь природы, находящаяся под постоянной угрозой смерти и распада, сама по себе не имеет Смысла, которым является общее согласие, гармония и Всеединство, но и она не подлежит окончательному уничтожению и исчезновению, небытию, но имеет в себе, как утверждает философ, “зародыш” будущего соборного воскресения всех[1087]. Эта по сути своей “видимая”, “мнимая” жизнь природы является “символом и началом истинной жизни”. Поэтому даже в своих несовершенных формах любое земное добро, любое земное бытие содержит в себе зародыш будущей вечной, непобедимой, не подлежащей уничтожению Жизни.
Одновременно философ утверждает, что уже в самом по себе понятии Добра – если, конечно, это Добро в полном смысле данного слова, то есть Добро вселенское, всеобщее, охватывающее всю целостность бытия, – заключается постулат окончательной победы не только над проявлениями зла, имеющего определенную феноменализацию, то есть над тем или иным общественным, политическим, моральным злом, но и над злом, которое срослось с основами всего сущего, которое “торжествует окончательно в самом глубоком слое бытия, над самыми основами жизни”[1088].
Поэтому, чтобы быть “истинным христианином, а не “лже-христианином”, недостаточно признать в Христе Учителя (Толстой), надо признать в нем Бога и Спасителя, принять ту истину, что Христос “воистину воскрес”. И вера Соловьева в “истинное, реальное Воскресение” была именно такой верой – верой в “целого” Христа.
“Христос, – писал Соловьев в одном из своих Пасхальных писем, – воскрес всецело […]. Христос есть больше, чем дух”; он есть “дух, навеки воплощенный”, Который “всею полнотою внутреннего психического существа соединяет и все положительные возможности бытия физического без его внешних ограничений. Всё живое в нем сохраняется, всё смертное побеждено безусловно и окончательно”[1089].
4. “Смысл жизни” – спор с Ницше
Эта истина составляет также фундамент его полемики с Ницше. В Предисловии к первому изданию своей Нравственной философии, то есть в тот период, когда уже вполне сложились и кристаллизовались основы его мировоззрения, Соловьев ставит вопрос: “Существует ли вообще в жизни какой-нибудь смысл? А если существует, то имеет ли он нравственный характер, то есть основу в моральной сфере? Наконец, если так, то на чем основана, в чем может состоять его истинное и полное определение?”[1090]
Философ обращает внимание на то, что есть два типа людей, игнорирующих, отрицающих “добрый смысл жизни” две разновидности “пессимистов”: “теоретические” и “практические пессимисты”. “Практические” пессимисты – это люди, которые свое отрицание “смысла жизни” доводят до крайней точки: они кончают жизнь “самоубийством”. Первые, или “теоретические пессимисты” и с теоретической, и с моральной точки зрения должны признать превосходство этих вторых, “практических пессимистов”, ибо логическим выводом из отрицания позитивного, “доброго смысла жизни” должно быть не жеманство, не пессимистическое резонерство, а отказ от дальнейшего биологического существования, то есть самоубийство. С этой точки зрения эти два вида пессимистов – “теоретических” и “практических” – можно назвать “лжефилософами” и “настоящими, истинными философами”[1091]. Лжефилософы – это те, кто, отрицая “смысл жизни” от жизни, однако, не отказываются, а “настоящие философы” доводят свое отрицание до логического конца – до “самоубийства”.
Вывод, который делает из этого Соловьев, может показаться достаточно неожиданным, неочевидным, парадоксальным, но это не значит, что такой вывод следует считать неправильным. Сторонники как первого, так и второго подхода, утверждает Соловьев, доказывают в конечном итоге совершенно не то, что они собирались доказать,
