Бог, человек и зло - Ян Красицкий
Может быть, именно поэтому в Краткой повести Соловьева самым слабым местом являются события, описанные на ее последней странице: молитва старца Иоанна, признание профессором Паули Папы как главы уже объединившихся христианских Церквей (Tu est Petrus), поражение Антихриста и его пророка Аполлония, возвращение к жизни всех, кого умертвил Антихрист, и движение всей толпы христиан во главе с Петром, Иоанном и Павлом к Божьей горе, к Синаю, на встречу с Христом, “сходящим к ним в царском одеянии и с язвами от гвоздей на распростертых руках” и высокопарный финал (“с разных сторон бежали еще иные восторженные толпы: то были все казненные Антихристом евреи и христиане. Они ожили и воцарились с Христом на тысячу лет”). Банальный хилиазм и forte милленнаризма (“на тысячу лет”) вытесняет здесь эсхатологическую апофатику и поэтику МОЛЧАНИЯ, которое заполняет “все дни до скончания века” (Мф 28:20).
Возможно, поэтому лучшим завершением Краткой повести является именно то, что “рукопись обрывается” а дальнейший ход событий читающий ее (r.Z.) “помнит только в главных чертах”[1005]. И хотя здесь он достаточно краток, все же последние фразы о том, что должно “наступить” – это уже чистейший религиозный кич, использующий тот же финал – ’’Завершение” что и автор Книги Иова (Иов 42:10–16), как прием киркегоровского “повторения”[1006].
8. “Фальсифицированное добро”
“Конец истории” в Краткой повести об Антихристе – это несомненно не только автопародия на теократические сочинения Соловьева История и будущность теократии и La Russie et l’Eglise Universelle, но и выражение триумфа сил зла, проявляющихся в общественно-политических доктринах. Это уже не Богочеловечество, а “бесочеловечество”, и хотя это не чистый атеизм, не полное отсутствие религиозности, но это ложная, фальшивая религиозность, мистификация сущности Явления, извращающая депозит веры. Это не “теократия”, а “сатанократия” Соловьев выявил несколько ее масок и идеологических обличий и воплощений; мы бы добавили последующие, современные.
Перед лицом misterium inquitatis, зла как такового, “самого в себе”, человеческое сознание и знание бессильны. Это зло, если можно так сказать, “чистое зло” коренится гораздо глубже тех слоев, которые находятся в поле достижений этики и моралистики. Зло в этом значении одновременно находится и на уровне более высоком, и на уровне более низком, более глубоком, чем уровни, до которых может подниматься или на которые может опускаться человеческая этика, и единственным эффективным ответом на такое зло является misterium caritatis сверхъестественной Божьей Милости, Божественной Любви. Единственным успешным ответом на misterium inquitatis может быть misterium salutis. Со злом можно успешно бороться только Силой Божьей кенотической Любви и Милости. Человеческая, естественная, находящаяся в границах природных возможностей и сил человека стратегия борьбы с таким злом, к сожалению, никогда не сможет достичь его “уровней” Однако логика Божией Милости и Любви ломает правила человеческой, автономной этики: там, где грех, там щедрее изливается Милость” там, где падение, там проявляется милосердие. Со злом успешно может бороться только любовь, сосредоточенная в самом Боге, ибо “Бог есть любовь” (1 Ин 4:1). Любовь, не имеющая такого источника, никогда не достигнет глубинных корней зла, ибо эти корни – источник зла – находятся вне этики и онтологии нашего мира. Они за его пределами.
Кажется, эти истины не мог усвоить другой наряду с Ницше провозвестник Антихриста и глашатай “лжехристианства” – Лев Толстой. Соловьев, имея в виду Толстого, сетовал на то, что легче расправиться с явным противником христианства, с его “открытым врагом”, нежели с тем, кто для укрепления собственных позиций и взглядов использует христианский камуфляж. Однако еще до того, как Соловьева представил ex post свои доводы против доктрины Толстого в Трех разговорах, он приводил эти доводы в своей переписке с Толстым, а также в более или менее завуалированной форме – в других своих произведениях морального и философского содержания. Соловьев не соглашался с теми положениями учения Толстого, которые были направлены против важнейших истин веры, а именно были связаны с отрицанием божественной сущности Христа и с отрицанием Воскресения (в чем сказалось явное влияние на Толстого либеральной протестантской теологии). Именно отрицание Толстым этих кардинальных истин веры (или попытка поставить их под сомнение), прежде всего истины Воскресения, а также той истины, что “весь мир лежит во зле” (1 Ин 5:19), стало предметом жесткой критики взглядов Толстого в теории Соловьева.
В Предисловии к Трем разговорам Соловьев уже называет эти вещи их истинным именем: “Истинная задача полемики – не опровержение мнимой религии, а обнаружение действительного обмана”[1007]. Он называет Толстого извратителем христианства. Самый главный упрек Толстому заключается в том, что Толстой не признает Воскресения Христа, а также сомневается в необходимости его спасительной Жертвы. На чем основано такое мнение? Соловьев убежден в том, что для постижения необходимости Спасения мира надо увидеть действительность в ее полной, а не суженной перспективе, и в эту перспективу должно прежде всего войти видение и понимание зла. Прежде всего надо признать факт, что “мир лежит во зле” что он отдан “силе Зла” Признание этого факта не может стать чем-то само собой разумеющимся, однако непризнание состояние упадка мира – именно тот исходный пункт, который исключает возможность освобождения мира от зла. Человек, однако, не может признать данный факт, не постигнув его изнутри, ибо понимание собственной греховности, падения, необходимости избавления не может быть навязано извне, оно должно стать актом свободной воли человека и его морального сознания. Одним словом, никто против своей собственной воли не познает падения и не может быть спасенным.
Думается, что главное, принципиальное различие между Толстым и Соловьевым заключается в том, что Толстой в своей
