Бог, человек и зло - Ян Красицкий

своих противоречиях мiр собирается, обогащается и внутренне оформляется через глубинную работу человеческого духа. Мысль, обогащенная искусом и страданием свободы, обогащенная опытом свободы, возвращается в Дом Отчий.

Помимо такой работы никакого собирания и оформления мiрa нам не дано.

Воистину, если вспомнить стихи Соловьева, —

Таков закон: всё лучшее в тумане,

А близкое иль больно, иль смешно.

Не миновать нам двойственной сей грани:

Из смеха звонкого и из глухих рыданий

Созвучие вселенной создано[1168].

2

И не колеблются Сионские твердыни,

Саронских пышных роз не меркнет красота,

И над живой водой, в таинственной долине

Святая лилия нетленна и чиста[1169].

Само столь важное для Соловьева понятие “оправдание” могло вызывать недоумение и возражение читателей. Вспомним, как негодовал Лев Шестов: как можно пещись об оправдании того, что превыше всяких оправданий – веры, добра и т. д.? И не означают ли такого рода “оправдания” попросту капитуляцию духовных ценностей перед происками рационального дискурса?[1170]

Однако я полагаю, что такого рода недоумения касались не соловьевского философствования по существу, но, скорее, специфики философского языка Соловьева. Ибо “оправдание” у Соловьева – вовсе не судопроизводственный процесс (“виновен / не виновен”), но, скорее, нечто совсем иное: соотнесение индивидуальной и всеобщей человеческой жизни (в частности, и жизни исторической) с библейско-евангельскими представлениями о Вышней правде и Вышнем порядке.

В предисловии ко второму изданию “Оправдания Добра” (1898) философ ссылается на Пс 119(118): 12 в его церковнославянском изводе: “Благословенъ ecu, Господи, научи мя оправданиемъ Твоим!”[1171] В этом церковнославянском возгласе слово “оправдание” в дательном падеже множественного числа: оправданиям.

Как известно, Соловьев много и плодотворно работал с древнееврейскими и греческими оригиналами библейских текстов. Оригинал же этого библейского возгласа, на который ссылается Соловьев, звучит так:

– Барух Ата, Адонаи, ламдени хуккейха!

Библейское понятие “хок”, (переводимое на церковнославянский как “оправдание”) означает “устав” или условно говоря, “духовный порядок”[1172]. Так что речь у Соловьева – об осмыслении порядка Вышнего Добра в мiрe людей.

Так вот, в связи с этой самой категорией оправдания я и хотел бы напомнить читателю некоторые методологические принципы оригинального философствования Соловьева, для понимания которых, на мой взгляд, небесполезно погрузиться не только (и даже подчас не столько) в его философские монографии, сколько в его малые и разрозненные труды по истории философского знания[1173].

Философствуя о Боге, о Вселенной и о человеке, нам надлежит избегать крайностей как отвлеченного спиритуализма, так и рационализма; в противном случае, пускаясь в пути философствования, мы рискуем обойти стороной всё внутреннее богатство человеческой жизни и – в частности – интегральный и всегда недосказанный опыт человеческого сердца[1174]. Это – идея совсем раннего, юного Соловьева: вырвать и веру, и мысль из порабощения крайностями (т. е. из отчуждения и омертвения в абстрактных принципах – в “отвлеченных началах”[1175]) и вернуть и веру, и мысль самим себе. А через самих себя – и Богу, и людям.

А незадолго до смерти философ варьирует ту же самую идею, однако в несколько иных категориях. Само целомудрие мышления предполагает не только корректность и изящество мыслительного процесса, но и высоту нравственного настроя самого мыслящего человека[1176]: все тот же самый вопрос о сердце.

А что же история?

История, как и всякий предмет и, стало быть, соучастник и отчасти даже область влияний мыслительного процесса[1177], есть всегда недосказанная и рискованная работа духовных смыслов в человеке и в процессах коммуникации между людьми.

3

Крылья души над землей поднимаются,

Но не покинут земли[1178].

Работа духовных смыслов в истории – от самых ранних, юношеских произведений (наподобие “Мифологического процесса в древнем язычестве”) – всегда воспринималась Соловьевым как процесс универсальный и стадиальный. И это же восходящее к Гегелю и Шеллингу восприятие истории как универсальной и стадиальной динамики человеческого духа он сохранил до последних лет жизни, хотя в последние годы этот подход к истории приобрел у Соловьева особую акцентировку. Так, в главке III главы 8 части 2 “Оправдания Добра” философ выделяет и акцентирует три соответствующие стадии:

– усмотрение “несовершенства (в нас)”

– усмотрение “совершенства (в Боге)”

– усмотрение “совершенствования” как “согласования первого со вторым”[1179].

По мысли Соловьева, важнейшими и самыми последовательными духовно-историческими знаками этого трехстадиального, но пронизывающего собой всю историю процесса выступают:

– буддизм,

– греческий философский идеализм,

– христианство.

Первая – не только и не столько даже хронологическая, сколько смысловая стадия[1180] – связана с осознанием несовершенства эмпирического мiрa.

Вторая – с чаянием и с попытками обоснования совершенной нормы, совершенных смыслов, коренным образом отличных от всего того, что господствует в этом мiрe.

Третья – связана с библейской, Мессианской идеей, с идеей Христа: в Богочеловечности Христа, Его служения и подвига проявляется движение высших духовных смыслов к человеку и – одновременно – движение человека навстречу этим смыслам. На Встречу. На личную Встречу.

На взгляд философа, христианство предполагает стремление понять и разрешить проблемы, стоящие перед человечеством (не перед отдельными фракциями человечества, но перед человечеством именно как перед совокупным Адамом, который объемлет собой прошлые, текущие и будущие поколения во всем их многообразии). Проблемы, постигаемые и решаемые – поскольку они могут быть решаемы смертными людьми – в самосознании и свободе, а не в механической порабощенности внешними обстоятельствами и не в прямолинейном отрицании этих обстоятельств[1181].

Однако при всём при этом процесс истории совокупного Адама – не нивелирующий, не безличный. Отдельные вероисповедные и цивилизационно-культурные массивы человечества играли и продолжают играть в истории свою уникальную и подчас незаменимую роль. И не случайно для творчества позднего Соловьева столь характерно нарастание интереса не только к разветвлениям древа церковной или европейско-российской истории и отчасти даже к истории Нового Света, но и к сюжетам востоковедным – иудаике, исламоведению, индологии, истории народов Дальневосточного ареала[1182].

4

Черная туча над нами,

В сердце – тревога и страх…

Плещет обида крылами

Там, на пустынных скалах[1183].

Обычно исследователи творчества Соловьева делают особый акцент на тему сгустившейся, склубившейся исторической тьмы, тему напирающего зла – тему, столь характерную для последней декады его творчества, в особенности для самых последних его лет. Так-то оно так, но работа с соловьевскими текстами всех периодов дает нам весьма обширные материалы о том, что даже в периоды