Буканьерки - Эдит Уортон
Вскоре появилась леди Гленлоу, энергичная и загорелая, в грубом твиде и поношенных мехах. Она была так же нечувствительна к жаре и холоду, как и к большинству более тонких оттенков ощущений, и её одежда всегда соответствовала календарю, если не принимать во внимание такие незначительные мелочи, как широты.
– Ах, я рада, что у вас хорошо натоплено. Мне сказали, что сегодня вечером будет очень холодно. Я так рада, что вы приехали, моя дорогая, – вам, должно быть, нужны смена обстановки и отдых после серии тех больших вечеринок в Лонглендсе. Я всегда удивлялась, как ваша свекровь выдерживает такое напряжение… Здесь вы найдёте только семью – мы не придерживаемся никаких церемоний в Чемпионсе, – но я надеюсь, вам понравится общаться с моими девочками… Кстати, ужин может немного задержаться, вы не возражаете? Дело в том, что сэр Хелмсли Творт прислал сегодня утром записку, где спрашивал, не может ли он приехать поужинать и привезти своего сына, который сейчас в Хонерславе. Вы, конечно, знаете сэра Хелмсли? И Гая – он был с вами в Лонглендсе, не так ли? Мы все должны съездить в Хонерслав… Сэр Хелмсли очень дружелюбный сосед, мы часто видим его здесь, не так ли, мисс Тествэлли?
Голова гувернантки склонилась к камину, из которого выпал уголёк.
– Когда мистер Творт приезжает, сэр Хелмсли, естественно, любит брать его с собой повсюду, я полагаю, – пробормотала она в сторону щипцов.
– Ах, именно так! Гаю нужно жениться, – объявила леди Гленлоу. – Надо будет пригласить каких-нибудь молодых людей и познакомить его, когда он в следующий раз приедет… Вы ведь знаете, у него в Рио был неудачный брак, – но, к счастью, молодая жена умерла… оставив ему целое состояние, насколько я понимаю. Ах, я должна немедленно передать повару, что сэр Хелмсли предпочитает слабо прожаренную говядину… Сэр Хелмсли очень привередлив в еде… Но теперь я оставлю вас отдохнуть, моя дорогая. И не слишком наряжайтесь. В Чемпионсе мы привыкли к простому ужину без церемоний.
Оставшись одна, Анабель стояла, задумчиво глядя на себя в зеркало. Этим вечером ей предстояло увидеть Гая Творта, – и мисс Тествэлли упрекнула её за невнимание к деталям своего платья и причёски. Укладка волос всегда была предметом долгих обсуждений среди женской части семьи Сент-Джордж, но в Нэн было что-то стремительное и нетерпеливое, что противилось медленной пытке, связанной с укладкой локонов и начёсами. Считая себя наименее приметной в компании, где девичья красота так высоко несла свой факел, и убеждённая, что куда бы они ни пошли, в центре внимания всегда будут другие девушки, Нэн никогда не считала нужным тратить много времени на свою незаметную персону. Герцог женился на ней не ради красоты – как это возможно, когда он мог выбрать Вирджинию? Действительно, он упомянул в ходе своего своеобразного ухаживания, что красивые женщины всегда его пугали, а качества, которые он особенно ценил в Нэн, – это её мягкость и неопытность. «И, конечно, я была достаточно неопытна, – размышляла она, стоя перед зеркалом, – но боюсь, он не нашёл меня особенно мягкой». Она продолжала критически изучать своё отражение, задаваясь вопросом, права ли мисс Тествэлли и не следует ли ей более выгодно уложить волосы и носить свои украшения так, как будто она не просто взяла их напрокат для костюмированного бала. (Это сравнение тоже принадлежало мисс Тествэлли.) Она могла представить, что займётся своими волосами, даже изучит эффект искусно приколотого цветка или повязанной ленты, но она знала, что никогда не сможет чувствовать себя непринуждённо под тяжестью фамильных драгоценностей Тинтагелей. К счастью, главные предметы – громоздкие короны и диадемы, увесистые ожерелья и браслеты с камнями, похожими на яйца птицы Рух[64], – были заперты в лондонском банке, и, вероятно, она не будет вынуждена их надевать, кроме как на придворных церемониях или приёмах для иностранных монархов, однако даже менее церемониальные украшения, которые Вирджиния или Кончита носили бы с таким шиком, казались слишком величественными для её хрупкого облика.
Но теперь она впервые почувствовала желание заявить о себе и реализовать свои возможности. «В конце концов, я Анабель Тинтагель, и раз уж я ничего не могу с этим поделать, то попробую извлечь из этого максимум пользы». Возможно, мисс Тествэлли была права. Она уже дышала свободнее, почувствовала новый воздух в лёгких. Это был её первый побег от долгого гнёта Тинтагеля и Лонглендса, от мрачного лондонского дома; освободившись от наложенных ими ограничений и находясь под одной крышей с двумя единственными друзьями, которые по-настоящему её понимали, она почувствовала, как её дух воспрянул. «Я знаю, что всегда то слишком радуюсь, то слишком грущу, – как та девушка из немецкой пьесы, которую мисс Тествэлли мне читала», – сказала она себе и задумалась, знает ли Гай Творт песню Клэрхен и не сочтёт ли он её самовлюблённой, если она скажет ему, что всегда чувствовала в Клэрхен частичку себя. «Во мне так много людей», – подумала она, но сегодня загадочная мысль о её многогранности скорее взбодрила, чем сбила с толку. «Не бывает слишком много счастливых Нэн», – подумала она с улыбкой, надевая длинные перчатки. Горничной пришлось дважды распускать ей волосы, прежде чем каждый локон и волна были уложены наилучшим образом для её маленькой головки и должным образом гармонировали с бриллиантовой шиповниковой розой на плече её кораллово-розового платья из pou de soie[65].
Когда она вошла в гостиную, та оказалась пуста, но в следующий момент появился Гай Творт, и она порывисто подошла к нему.
– О, как я рада, что вы здесь. Я так хотела вам сказать, как мне стыдно за то глупое поведение в тот день, когда вы застали меня в храме… – «любви», собиралась она добавить, но нелепость этого названия остановила её. Она покраснела и продолжила: – Я хотела написать вам и извиниться, но не смогла. Я не сильна в письмах.
Гай смотрел на неё, заметно
