Убийство на улице Морг. Мистические рассказы - Эдгар Аллан По
нужно опустить пулю через левую глазницу черепа. Далее следовало провести «прямую линию» от ближайшей точки дерева через «выстрел», то есть через место падения пули, и отмерить пятьдесят футов в том же направлении. Таким образом определялось место, в котором могло быть зарыто сокровище.
– Вот это, – сказал я, – звучит очень убедительно и, при всей запутанности дела, просто и логично. Что же вы предприняли дальше?
– Заметив хорошенько дерево, я вернулся домой. Как только я встал с «чёртова стула», просвет в листве дерева исчез, и я не мог его больше найти, как ни старался. Всё остроумие замысла, по-моему, в том и заключается, что этот просвет, как я убедился, повторив опыт несколько раз, можно видеть лишь с единственного пункта – с узкого выступа скалы.
В этой экскурсии к «дому епископа» меня сопровождал Юпитер, который, без сомнения, заметил моё странное поведение за последнее время и решительно не отставал от меня ни на шаг. Но на следующий день я поднялся очень рано, ускользнул от него и отправился разыскивать дерево. Я нашёл его с большим трудом.
Когда я вернулся вечером домой, Юпитер хотел поколотить меня. Что было дальше, вы знаете теперь сами.
– Надо думать, – сказал я, – в первый раз вы ошиблись местом по милости Юпитера, опустившего жука не в левую, а в правую глазницу черепа?
– Разумеется. Разница составляла всего два с половиной дюйма в отношении «выстрела», то есть первого колышка, и если бы сокровище находилось под «выстрелом», эта ошибка не имела бы значения. Но «выстрел» и ближайшая к нему точка дерева указывали только направление, и как бы ни была незначительна разница в исходном пункте, она возрастала по мере удаления от дерева, а на расстоянии пятидесяти футов делалась очень существенной. Не будь я так глубоко убеждён, что зарытое сокровище находится где-нибудь поблизости, все наши труды пропали бы даром.
– Должно быть, пиратская эмблема навеяла Кидду эту странную причуду с черепом, в глазницу которого надо было опускать пулю. Вернуть себе сокровища через посредство своей эмблемы – для него в этом, наверное, была некая зловещая поэзия.
– Возможно, что и так; хотя мне думается, что практический смысл играл здесь не меньшую роль, чем поэтическая фантазия. Увидеть с «чёртова стула» небольшой предмет на ветке дерева можно только при условии, что он будет белый. А что сравнится с черепом, который не только не темнеет от дождей и непогоды, но становится всё белее и белее?
– Ну, а ваш торжественный вид, ваша загадочная возня с жуком – что это за чудачество? Я был уверен, что вы помешались! И почему вам вздумалось вместо пули опустить в череп непременно жука?
– Видите ли, сказать правду, я был раздосадован вашими сомнениями насчёт моего рассудка и решил отплатить вам маленькой мистификацией. Вот почему я проделывал все эти штуки с жуком и воспользовался им вместо пули. Ваше замечание о его тяжести подало мне эту мысль.
– Да… понимаю. Теперь остаётся ещё один вопрос. Откуда взялись скелеты, что мы отрыли?
– Ну, об этом я знаю так же мало, как и вы. По-видимому, тут возможно только одно объяснение, хотя оно предполагает почти невообразимую жестокость. Ясно, что Кидд – если только это сокровище Кидда, в чём я не сомневаюсь, – не мог зарыть клад один. Но, когда работа была окончена, он счёл за лучшее отделаться от посвящённых в его тайну. Быть может, двух ударов лома сверху, пока его помощники возились в яме, оказалось достаточно, быть может, понадобился целый десяток… Кто скажет нам это?..
Рукопись, найденная в бутылке
Qui n'a plus qu'un moment a vivre,
N'a plus rieu a dissimuler.
P. Quinault «Atys»
Кому осталось жить мгновенье,
Тот ничего не утаит.
Филипп Кино «Атис»
О моей родине и семье не стоит говорить. Людская несправедливость и круговорот времени принудили меня расстаться с первой и прекратить сношения со второй. Наследственное состояние дало мне возможность получить исключительное образование, а созерцательный склад ума помог привести в порядок знания, приобретённые прилежным изучением. Больше всего я увлекался произведениями германских философов; не потому, что восхищался их красноречивым безумием, – нет, мне доставляло большое удовольствие подмечать и разоблачать их слабые стороны, в чём помогала мне привычка к строгому критическому мышлению. Мой гений часто упрекали в сухости; недостаток воображения ставили мне в упрёк; и я всегда славился пирроновским[54] складом ума. Действительно, крайнее пристрастие к точным наукам заставляло меня впадать в ошибку, весьма обычную в этом возрасте: я подразумеваю склонность подводить под законы точных наук всевозможные явления, даже решительно неподводимые. Вообще, я, менее чем кто-либо, способен был променять строгие данные истины на суеверия. Я говорю об этом потому, что рассказ мой покажется иному скорее грёзой больного воображения, чем отчётом о действительном происшествии с человеком, для которого грёзы воображения всегда были мёртвой буквой или ничем.
Проведя несколько лет в путешествиях, я отправился в 18… году из порта Батавия на богатом и многолюдном острове Ява к Зундскому архипелагу. Я ехал в качестве пассажира, побуждаемый какою-то болезненной непоседливостью, которая давно уже преследовала меня.
Наш корабль был прекрасное судно в четыреста тонн, с медными скрепами, выстроенный в Бомбее из малабарского тикового дерева. Он вёз груз хлопка и масла с Лакедивских островов[55], – сверх того, запас кокосового охлопья, кокосовых орехов и несколько ящиков опиума. Вследствие небрежной нагрузки корабль был очень валок.
Мы тихонько ползли под ветром вдоль берегов Явы, и в течение многих, многих дней ничто не нарушало однообразия путешествия, кроме мелких судёнышек, попадавшихся навстречу. Однажды вечером, стоя у гакаборта[56], я заметил на северо-западе странное, одинокое облако. Оно бросилось мне в глаза своим странным цветом; к тому же оно было первым облаком, замеченным нами после отплытия из Батавии. Я внимательно наблюдал за ним до солнечного заката, когда оно охватило значительную часть неба с запада на восток в виде узкой гряды, напоминавшей низкий морской берег. Вскоре внимание моё было привлечено необычайно красным цветом луны. Море также изменилось и стало удивительно прозрачным. Я совершенно ясно различал дно, хотя лот показывал глубину в пятнадцать фатомов[57]. Воздух был невыносимо душен и поднимался спиральными струями, как от раскалённого железа.
С наступлением
