Большая книга чепухи - Эдвард Лир
«Как мрачен день! – сказал он вяло. – Нога болит опять. Душа устала, так устала. Уж лучше лечь в кровать!»[4]
Голубиные часы
Вилла Теннисон, Сан-Ремо, 18 июня 1887
Я тебя обрадую, мне стало значительно лучше. Сегодня в семь часов утра я вышел гулять по саду, где все цветет – чудесное зрелище!
У меня есть десяток голубей, которых я держу для развлечения, хотя порой они становятся довольно наглыми и настырными. Голуби и голубки сидят на яйцах попеременно, причем пунктуальность их в этом деле удивительна – они меняются ТОЧНО через каждые два часа.
Мой слуга говорит, что у них, наверное, есть маленькие часики, спрятанные под крылом, и каждый вечер ровно в восемь они их заводят, стоя на одной лапке и держа часы в другой!
Последнее письмо
Вилла Теннисон, Сан-Ремо, 10 декабря 1887
Хочется знать, как дела у тебя. У меня было ухудшение, но сегодня мне уже лучше, чем было три дня назад после того, как я скверно шлепнулся.
Хассаль говорит, что боли у меня в боку от шампанского! Он пока запретил мне пить – как на смех именно сейчас, когда Фрэнк Лашингтон прислал мне 30 бутылок. Нелепое огорчение! Я ведь одинаково не люблю и коньяк, и воду…
Читал ли ты заметку о моих стихах в номере «Обозревателя» за 27 октября? Очень мило написано…
Буду ждать от тебя весточки, хотя бы коротенькой.
Искренне твой,
Эдвард Лир
Из путевых дневников Эдварда Лира
I. Южная Калабрия (1847)
Крыжовник – это фантазия
Это был очень старый palazzo в городе Рочелла, с маленькими комнатками, стоящий на крутом обрыве над морем. Семья приняла нас очень сердечно; мы познакомились с доном Джузеппе, доном Аристидом, с каноником и Доном Фернандо, и в течение двух мучительных часов до ужина просидели, любуясь на звезды, внимая совам, перекликавшимся на скалах у нас над головами, и отвечая al solito[5] на вопросы об Ингельтере, производимых там продуктах и туннеле под Темзой.
Признаюсь, я не раз впадал в крепкий сон и, внезапно просыпаясь, невпопад и весьма туманно отвечал на этот допрос с пристрастием. Чего только я не включил в список природных продуктов Англии – верблюдов, кошениль, морских коньков, золотой песок; а что касается знаменитого туннеля, боюсь, что в своем полудремотном состоянии я украсил его самыми фантастическими подробностями.
Наконец, объявили начало ужина, и к нашей компании присоединились красивая жена Дона Фернандо и остальные домочадцы женского пола, – хотя в разговоре они, насколько я помню, заметного участия не принимали. Были поданы исключительно овощи и фрукты. Фрукты являются основной продукцией и гордостью Рочеллы и ее окрестностей.
Наше заявление, что в Англии тоже растут фрукты, было встречено с плохо скрытым недоверием.
– Вы же сами признаете, что у вас нет ни вина, ни апельсинов, ни оливок, ни фиг, – развел руками хозяин. – Откуда же у вас могут быть яблоки, груши или сливы? Всем известно, что в Англии не растут и не могут расти никакие фрукты – лишь одна картошка. Зачем вы рассказываете небылицы?
Было ясно, что мы выглядим вралями и самозванцами.
– Но у нас и в самом деле растут фрукты, – кротко твердили мы. – Более того, у нас растут такие фрукты, каких и у вас нет!
Подавленный смех и презрительные ухмылки, встретившие наше утверждение, разбередили в нас патриотическое чувство.
– Какие же такие фрукты у вас могут быть, каких у нас нет? Да вы просто шутите! Назовите же эти фрукты – ваши сказочные фрукты!
– У нас есть Смородина, – сказали мы, – много Смородины. И Крыжовник. А еще Венгерка[6]!
– Что это значит Смородина и Крыжовник? Какая такая Венгерка? – в ярости воскликнули все присутствующие. – Ничего подобного не существует – это вздор и чепуха!
В молчании мы доедали свой ужин, почти убежденные, что действительно солгали. Никакой смородины не существует. Крыжовник – это беспочвенная фантазия!
13 августа 1847
Несносный дед из Ветере
В большой столовой собралось много юных Ашутти, а также женщин этого семейства, с лицами довольно топорной выделки. До сих пор у нас не было случая восхититься настоящей калабрийской красотой в высших ее проявлениях, хотя мы и встретили несколько хорошеньких крестьянок.
Женщины за обедом молчали, так что развлекал нас, главным образом, эрудированный дедушка; он выспренне разглагольствовал, сидя во главе стола, на котором не было ни одного мясного блюда, что обычно для буднего дня в домах Южной Италии.
– Было бы хорошо, – проповедовал почтенный старец, – если бы вообще не было такой вещи, как мясо, если бы никто никогда не ел мясного. Творец не заповедал нам вкушать плоть четвероногих. Добрый христианин не должен есть мясо, а почему? Четвероногие всю жизнь трудятся на нас, убивать и съедать их грешно. Овцы дают нам шерсть, вол пашет, корова дает молоко, коза – сыр.
– А зайцы? – прошептал кто-то из внуков.
– Попридержи язык! – прикрикнул на него дед. – А теперь рассмотрим: что дают нам рыбы? Может ли кефаль пахать? Или креветка – давать молоко? Или тунец – шерсть? Нет! Рыбы, а также птицы, сотворены, чтобы мы их ели.
После этих слов воцарилось молчание. Вскоре ужин был доеден и мы вознамерились попрощаться с семейством Ашутти.
– О Боже! Не ослышался ли я? Какой стыд! – воскликнул Nonno[7] в пароксизме благородного гнева. – Что такого я сделал, что вы не хотите остаться? Нет, мне не вынести этого позора! С тех пор, как Калабрия зовется Калабрией, ни один калабриец не слыхал подобного оскорбления. Вам нужно ехать? Почему вам нужно ехать?
Тщетно мы пытались успокоить разбушевавшегося патриарха. Как! Мы провели три дня в Гераче, три в Реджо, два в Бова и Стило, и ни одного дня в Ветере! Отец семейства мрачно молчал, внучата умоляли; но гневный старый джентльмен, настучавшись кулаком по столу и попинав мебель, наконец яростно развернулся и бросился вниз по лестнице, оставив нас в полном замешательстве.
Что за несносный старик этот дедушка Ашутти!
18 августа 1847
II. Албания (1848)
Джорджио и вежливый
