Финские рассказы - Кауппис-Хейкки

Кауппис-Хейкки, Кийости Вилькуна, Юхо Рейонен, Майла Талвио

Финские рассказы

Кауппис-Хейкки

Счет по-совести

Тааветти Гининен считался в деревне специалистом по копанию рвов, хотя в сферу его деятельности входила также рубка дров, плетение плетней и корчевание лугов. И во всех этих работах он был настоящим мастером дела. Ему не надо было вбивать колышков при копании рва, чтобы прорыть его ровно, — просто на-глаз он у него выходил по ниточке. Так же по струнке тянулись у него колья для плетня. А уж выкорчует Тааветти луг, — смело можно водить потом косой, как по маслу, — нигде не зацепится за пенек.

И что особенно ценили хозяева, — при такой толковой работе он назначал плату чрезвычайно дешевую и добросовестную и никогда не запрашивал. Денег он совсем не признавал, — все платежи производились зерном, по расчету полуторы осьмины за рабочий день — при своих харчах. И при определении цены за свою работу он тоже поражал необычайным глазомером: раз один пройдет по участку луга — и тотчас же скажет точно и безошибочно, сколько осьмин ржи ему причтётся.

Многие хозяева так доверяли Тааветти, что сами даже не измеряли поручаемого ему участка, а всецело полагались на его расчет, и потом при проверке никогда не случалось недоразумений. Да и не стоило этого делать, потому что сумма, которая причиталась, в конце-концов, Тааветти, оказывалась всегда поразительно мала.

Но годы давали себя знать, старость начала подкашивать силы Тааветти. Однажды его одолела немощь до того, что он за всю зиму не имел сил сходить в лес, дров нарубить, а провалялся несколько месяцев в постели.

Когда он был помоложе, ему при всяких недугах отлично помогал скипидар, а теперь, сколько ни глотал его, не становилось легче.

На деревне толковали эту болезнь, как предвестие скорой смерти, и Тааветти совершенно спокойно соглашался, что это очень вероятно.

Вскоре в соседней усадьбе должен был быть произведен обычный экзамен грамотности, установленный для контроля того, все ли дети обучаются чтению и не перезабыла-ли грамоту подросшая молодежь. Так как экзамен этот производится священником, то и решили воспользоваться случаем послать его заодно к больному Тааветти Гининену.

Старик постарался приободриться к приходу священника и даже привстал навстречу ему; потом сел и, приготовляясь к беседе, начал выколачивать трубку.

— Гининен хотел, говорят, повидать меня? — начал священник веселым тоном, видя, что состояние больного не так уж серьезно.

— Да, имелось такое желание.

— Грехи, должно быть, мучить совесть стали?

— Нет, не особенно, — отвечал Тааветти так же просто, точно на вопрос о боли в ногах.

— Может, у тебя и совсем грехов нет?

— Да, не особенно много как будто.

— Ну, все-таки немножко есть? — спросил священник, сдерживая улыбку.

— Да, немножко есть, это правда, —согласился Тааветти, опустив глаза вниз, но тотчас же снова поднял голову и прибавил: — Есть у меня и добрые дела тоже.

— Ну, в таком случае не беда! — воскликнул священник, невольно засмеявшись. — Может, еще тебе же что-нибудь причлось бы, если бы подвести хорошенько счет.

Губы Тааветти тоже слегка искривились в улыбку.

— Кто его знает. Разве это узнаешь!

— Отчего же? Мы это живо обсудим, — сказал священник, стараясь придать своему лицу с мое серьезное выражение. — Пересчитай-ка прежде все свои грехи, а потом все добрые дела, — мы тогда и прикинем.

Тааветти стал добросовестно раздумывать.

— Не помню, право, чтобы я раньше совершил какой-нибудь грех. Вот только уж молодым парнем водки украл у торговца, — целые полштофа тайком нацедил из бочонка.

— Ага... А во сколько можно считать этот грех?

— Да в две осьмины ржи считать надо, — потому, за столько он продал бы другим ту водку, что я даром выцедил.

— Так. А еще проценты же за все это время?

— Ну, какие же проценты? Никаких ему процентов за это не следует. Он ведь, по-настоящему, никаких убытков и не понес, потому что я на место водки, воды столько же в бочонок налил. Ну, да уж пускай две осьмины, — будем так считать.

— Ну, ладно, будем так считать. Только вот еще что: при выпивке этой самой водки никакого греха не вышло?

— Нет, никакого. Я не буйный во хмелю, не задираю никого и не ругаюсь.

— Положим, значит, две осьмины. А еще грехи?

— Обманул я раз покойного владельца Аланити, — обсчитал его на плате за восемьдесят саженей при обнесении участка плетнем.

— А во много осьмин этот грех?

— Нет, немного. Тогда рожь стояла в хорошей цене. Самое большее в четыре осьмины.

— Так. Значит, всего пока на шесть осьмин. Но случались, верно, и еще какие-нибудь обманы, кроме этого?

— Нет, где же. Я бы и в тот раз этого не сделал, да уж очень трудно тогда с деньгами пришлось мне, — нечем было бы подати уплатить, кабы на это не решился.

— Так как же? Только всего и было грехов?

— Уж и не вспомню больше; кажется, ничего больше такого не сделал. Вот разве что... да не знаю, надо-ли это к грехам причислять? Дал я раз одному пьянице пощечину, — а может, еще и выругал его притом.

— А сам как ты на этот счет думаешь?

Тааветти подумал с минутку и сказал:

— Давайте, что-ли, подсчитаем одну осьмину за ту ругань, — хотя ведь виноват то в ней был пьяница сам. Ладно так будет?

— Ладно. Значит, на семь осьмин грехов. А в грех любодеяния ты никогда не впадал?

— Потащили меня раз приятели на ночную гулянку, да я с обрыва упал в ручей, а как вылез, домой вернулся.

— Ты, конечно, возблагодарил Бога за то, что он вернул тебя таким образом с дурного пути?

— Да я думаю, что сами приятели меня и спихнули в насмешку с обрыва.

Священник немножко смутился от неудачи, которая постигла его попытку поучения. Он решил на этом закончить счет страницы грехов и перейти к новому счету.

— Ну, а каковы же твои добрые дела?

— А с этими дело вот как обстоит. Раз, когда я батраком служил, я подарил одному старому нищему башмаки, а в другой раз даром нарубил три сажени дров