Дом номер девять - Цзинчжи Цзоу

Где тачка? Почему двери ада еще не открыты? Я уже не могу ждать, не могу допустить, чтобы смерть дьявола повлияла на революцию, товарищи, поторопитесь же!

Она перерезала себе горло.

Эй, посмотрите, не давайте Чэнь Чжэ, Чэнь Юй войти сюда — бабушка их растила, я не хочу, чтобы они это видели; все поменялось, что теперь с этой стеной в крови делать — закрасить, покрыть известью; но они еще здесь, просто я не вижу, потемнели до охряного цвета, не похожи больше на кровь, но они еще здесь, вот эти брызги крови, тут, тут. как брызнуло, ей было за шестьдесят, но были еще силы, да!

Долой землевладельцев! Если они не сдадутся, пусть погибнут! Хорошо, хороший лозунг.

Нет! Вы не можете мне ничего сделать, я ее приемный сын, я сирота, я потомок пролетариев, во мне может быть кровь солдата восстания «Осеннего урожая», в прошлом году меня уже проверяли, да! Подозревали, что я сирота, у меня больше причин для участия в революции, я всегда ждал ее, когда она пришла, я, должен признать, был не готов, не мог представить себе, что будет так.

Почему еще не нашли тачку? Во имя революции прошу вас поторопиться! Как потомок революционера, я прошу вас, нет, я приказываю вам. Что? Нет ключа, так идите найдите старика-мусорщика, он живет по адресу Янфандянь, 17, скорее же, поезжайте на велосипеде!

Ну же, маленькие генералы, нельзя же просто так стоять и смотреть, следы помещичьего класса должны быть устранены полностью, сходите кто-нибудь за опилками, да, сначала нужно засыпать ими кровь, кто смелый, пусть соскоблит следы на стене, мы же хотим, чтобы все закончилось как можно скорее, нельзя позволять врагам мешать революции, давайте, посмотрим, в ком силен бунтарский дух.

Кричите «долой»…

Да ничего, если ты отскреб стену так, что показался цемент, не бойся, это кровь врага, мы должны его ненавидеть, давай споем отрывки из речей Мао Цзэдуна, мой революционный дух не так силен, как ваш, я не все слова знаю, но с завтрашнего дня начну учить, полностью посвящу себя революции, точно, я выучу тексты и пойду на улицу их распевать.

Эй! Не пинайте ее, она уже умерла, оставьте ее там, не двигайте, всё вокруг уберите, уберите все следы крови, чтобы стало похоже на смерть, обычную смерть, не так режущую глаз, почему она так сделала, если бы повесилась, потом было бы проще, почему нужно было брать ножницы, если женщина убивает себя ножницами, наверное, она хочет что-то выразить — свою нежность и в то же время недоступность.

Нельзя ли было не умирать, она просто жена помещика, маленькие генералы, просто жена, ее тоже угнетали: у нее не было хорошей одежды, она не ела хорошей еды, ее доставили сюда из Юаньцзяна на лодке, продали землевладельцу, после его смерти она взяла себе его титул, да, она сдавала земли в аренду, но над ней издевались родственники; после победы коммунистов она всё отдала, ничего не осталось у нее; когда я поступил в университет, она кормила меня за счет ткачества, руки ее были в трещинах, а стопы опухшие, я благодаря этим ее усилиям окончил университет, теперь я кадровый работник пекинского отдела — из маленького голодного сироты стал кадровым работником в столице; она каждый день была рядом, а теперь умерла, ножницами зарезала себя; как удар молнии, ее смерть сильно подействовала на меня; я немного расстроился — хочется плакать, рыдать, но это не должно мешать вам выкрикивать лозунги, вы кричите, она уже ничего не услышит, только вчера вечером она ела кашу — это хлюпанье, как будто она проглотила множество слов, я понял, она не кашу ела, она проглатывала все слова, что хотела сказать вслух.

Тачка приехала, хорошо, тачка для мусора, тачка для мусора, му… Нет, со мной все в порядке, но я передумал, я, я хочу попросить грузовичок, чистый грузовичок марки «Освобождение», — я не могу везти ее так далеко в мусорной тачке, говорите что хотите, я не боюсь, так нельзя, я не могу так с ней обойтись, у меня есть полномочия, я, может быть, и сирота — сын мученика, но нет, не в этой тачке!

Чэнь Чже, Чэнь Юй, войдите, я прикрою рану, посмотрите на бабушку в последний раз. В последний раз.

Задержание ложки

В двенадцать часов ночи восемнадцатого октября во время патрулирования мы обнаружили, что у Ван Хао все еще горит свет. Нас было пятеро: Цзинь Цзин, Бай Хоу, Сяо Цзяньцзы, Чжан Лян и я. Мы захотели посмотреть, что они там делают так поздно, во всем доме ни одного окна не горит, только у них, на первом этаже.

Разными способами мы попытались проникнуть взглядами через короткую занавеску, закрывающую половину окна.

Отец Ван Хао, голый, забрался на маму Ван Хао, — как мы потом разглядели, тоже голую. Все было очень четким и как будто не по-настоящему — они двигались и в то же время обсуждали, как собрать деньги на велосипед. Рассмотрев все как следует, мы отошли от окна.

Во дворе несли ночную службу двое взрослых, из бойцов «культурной революции», мы постучались. У них обоих были красные нарукавные повязки, один, покуривая, неторопливо рассказывал о своей командировке. Увидев нас, он продолжил говорить о еде в поезде, что-то о мясе, тонком, как бумага, — произнеся слово «бумага», он сжал два пальца. Мы не могли поддержать беседу о тонкой бумаге, поэтому сели, посматривая друг на друга, не зная, как рассказать о том, что видели.

— У Ван Хао горит свет, — вклинилась Цзинь Цзин. Потом покопалась в карманах и повторила: — У них все еще горит свет.

— Не спят? — спросил курящий мужчина.

— Не спят, — ответили сразу двое или трое из нас.

— А что делают? — подняв голову, обратился к нам другой мужчина, читавший напечатанную трафаретом газету.

— Его отец и мать оба голые… Без одежды.

— Занимаются… плохим делом.

Мы говорили недомолвками и еще не упомянули про деньги на велосипед. Мы выжидали.

Двое взрослых не отреагировали, один так и продолжал рассказывать про еду в поезде, другой перелистывал газету. Они, похоже, совсем не считали нашу информацию чем-то важным.

Мы так ничего и не дождались, думали, они тут же что-нибудь предпримут, предотвратят какую-то ошибку — в бурные революционные времена, когда все вокруг напоминало сошедший с путей поезд, нам вдруг открылся совершенно другой пейзаж, выбивающийся из общей картины, — обнаженная плоть и красные повязки никак не сочетались друг с другом. У нас было три фонарика на пятерых, и уже почти месяц мы не спали ночами, бдели, надеялись, что что-нибудь произойдет, и вот наконец произошло, но взрослые восприняли это по-своему.

А еще позавчера мы задержали рабочего пекинского сталелитейного завода, возвращавшегося с ночной смены. Тот шел по ночной улице, гремя алюминиевым судком для обеда, когда Бай Хоу остановил его. В момент задержания мы были взволнованы и напряжены, а он не показывал ни капли замешательства и был очень похож на спокойного бандита — коренастый, с руками небольшими и не заляпанными маслом, как полагается рабочему. Громыхала ложка из нержавеющей стали, лежащая в судке. Когда я впервые услышал этот звук, сразу подумал, что это, наверное, ложка, но мне не хотелось так думать, в ночи задерживать ложку из нержавейки, как ни крути, смешно.

Того человека днем отпустили бойцы «культурной революции» — они пожали друг другу руки, и перед тем, как уйти, рабочий спросил:

— А где здесь поблизости можно купить ютяо[5]?

Бай Хоу ответил:

— У ворот больницы для железнодорожников.

Рабочий ушел, вынув ложку и положив ее в нагрудный карман. Громыхание тут же прекратилось, стало очень тихо.

Тихие ночи — то, что нужно, атмосфера, подходящая революции. Поэтому с делом Ван Хао нужно было разобраться.

Те две красные повязки в итоге сказали нам продолжать патрулирование, не упомянув родителей Ван Хао. Когда мы вышли, нам показалось, что у взрослых есть какой-то секретный план, который они скрывают от нас, так что патрулирование мы продолжали в несколько подавленном настроении.