Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

— Он уже третий год мыслит, — пропищала красивая Коршунова, — он никак не придумает: оставаться ли на четвертый год или идти к папе на ухвостье.

Учитель что-то шепнул ей на ухо, и Лариса покраснела, как земляника. Весь класс изнывал от любопытства: что ей сказал учитель?

Про Пушкина Потехину было слушать неинтересно. Он кое-что знал про Пушкина и уж никак не меньше учителя. Он даже знал ходившую в те годы летучую строфу: «Пушкин был продукт эпохи, дуэлянт и феодал, а стихи я знаю плохо... Что-то, кажется, читал».

Поэтому Потехин начал ленточной резинкой, вырезанной из старых подтяжек, сшибать мух, садившихся на парту. Увлеченный этим занятием, он не заметил, как учитель опять подошел к нему и тихо, так, чтобы не слышали другие, но внятно и властно сказал: «Слушай, ересиарх, я тебе советую идти во двор. Там у мусорника целый рой мух. Прекрасные, жирные, синие и зеленые мухи. Что ты связался с этой мелочью? А в перемену подойти ко мне. Я тебе отдельно повторю, что рассказывал всем на уроке. Иди».

Потехин запел было: «Да чего я? А что я сделал?»

Но Никонов повторил вслух: «Я дважды советов не даю».

Потехин, приняв привычную мину безвинно пострадавшего человека, поплелся к двери, оглядываясь на друзей. Но класс смотрел ему вслед чуждо и презрительно. Так Иван Иванович Никонов молча выиграл первый и самый трудный бой в войне с одним из ересиархов.

3

В один прекрасный, хотя, по чести говоря, это был не такой уж и прекрасный день, Потехина все же вышибли из лучшей в городе, опорно-показательной школы. Событие это отнюдь не знаменательно ни в чьей жизни, и можно было бы о нем скромно умолчать, но правда, в отличие от ее родной сестры кривды — дама весьма несговорчивая. Она-то и подталкивает за локоть: «Пиши, пиши, как было. Тебе никто судьбы не выбирал и не навязывал. Есенин помоложе тебя признался: «Не жаль мне дней, потраченных напрасно...» А в данном случае не дни, а вся жизнь, как говорится, кошке под хвост... Другой не будет, пора признаваться...»

Случается теперь Потехину встречаться со школьниками, студентами, с рабочей и сельской молодежью, и иногда он ей невесело признается, что если бы его неграмотная бабушка Акилина Малофеевна, крестьянка, сбежавшая за вертопрахом-богомазом из деревни в город и всю жизнь сожалевшая об этом, узнала, кем все же стал к старости ее разъединственный внучек, то она бы от стыда за него в гробу перевернулась. Так и слышится ее напевный, владимировский говорок: «Гошка, Гошка, мать-то ради тебя от своей жизни отказалась. Как она тебя тянула, как просила: учись. Дядя Сережа с тремя классами в люди взошел, сначала бракером, а потом и уполномоченным стал. А ты? Шамякин ты сын. Лучше бы на гитарке трезвонить выучился да в Курочкиной пивной за рублевку пьяницам жалостливые припевки распевал... Эх, бесстыжий...»

Вот и все. Весь суд. И не оправдаешься перед суровой, но сердобольной бабушкой. Нет ее. А и была бы, так не стала слушать никаких извинений и пояснений о сути тоже не праздного и не самого доходного человеческого труда. Мама, правда, дожила до первой тощенькой книжицы. Все перечитывала ее, все смеялась, слезу смахивая, и, поди-ка, считала, что лучше, чем «Пешком с пустым мешком», и книги-то нет. Так это мама. Его мать, Гошкина, для нее и гадкий утенок красавцем казался. А у других матерей и получше сыновья есть. Пореспектабельнее, а главное — послушнее.

Признается Потехин в своем плохом преуспевании в науках и поведении вовсе не затем, чтобы похвастать. Чем уж тут с серой башкой гордиться? Просто советует, чтобы они, молодые, не повторяли извечных ошибок старших. И хотя понимает, что его никто не послушается, но все же... Долг есть долг. А с годами все старые долги обрастают, как бородой, процентами.

...И вот в один прекрасный день... Теперь нет сомнений — первым мысль о восхождении на вершину купола бывшей гимназии, а тогда родной школы, подал Юрка Ананьев. Его была идея, чего же ее присваивать? Юрка Горев сразу же согласился, Гошка вроде бы проявил сознательность и заупрямился. Но после двух упреков в трусости согласился и даже сказал, как Покровский: «Ладно. Если и ляпнемся, то не в этот раз».

Высунув голову в пролом купола и посматривая на коротконогих карликов, идущих там, внизу, по улице, Юрка-Чуня сразу же сообразил, что задача — не из легких. Нет, высота не пугала, привычны были. Просто карниз из кровельного железа был покатым, к тому же местами он был устлан толстым слоем пыли и местами голубиным пометом.

— Ой, мама, боязно, — вздохнул Чуня. — Тута идти надо только босиком и наступать с оглядкой. Сначала надо ножкой пыль стряхнуть и дермецо сухое и свежее, а потом наступать. Держаться руками тоже не за что. Кровельные рубцы в лапу не зажмешь, придется только двумя пальцами придерживаться. А на пальцах, ежели что, то долго не провисишь. Купол сильно покатый, значит, надо прижиматься к нему пузом. Это хорошо — башка наклонена и назад тянуть не будет. Карниз широкий, полступни поставить можно. Главное, пацаны, не поскользнуться и не спешить. Отсунься, я пойду первым...

— А может, обвяжемся? — предложил Гошка. — Я веревку бельевую принесу. Вон во дворе висит, ее запросто стырить можно...

— Бз?... — спросил Чуня. — Так и скажи. Лезь вниз, прижмись к пеньку и привяжись покрепче.

...Сделав пять-шесть пробных шажков по карнизу, он медленно и осторожно вернулся назад. Пальцы рук у него дрожали от напряжения, глаза были как у хмельного — веселые и мутные, на лбу появились капельки пота.

— Устойчивость — ноль, — сказал он, переводя дыхание, — но потихоньку можно шагать. Только вниз не смотреть, а то дальнозорким станешь.

Передохнув, он опять выполз в пролом, выпрямился в рост и, прижимаясь грудью к кровле, сделал три уверенных шага, предварительно ощупывая ногой карниз. Сделав еще шаг, он услышал, как внизу, у парадного школы, кто-то закричал. Двое тоже услышали этот крик и поспешно втянули головы обратно, как глупые птенцы в гнездо. Голос кричавшего был им слишком знаком. Юрка тоже узнал его, но не расслышал и спросил у друзей шепотом:

— Чего он там базлает?

— Он не базлает, он тебя очень вежливо просит: Юра, стой! Не ходи дальше. Он обещает тебя не наказывать. — Гошка, подобно переводчику, негромко, но понятно повторял слова директора школы: — Еще он говорит,