Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
Во жизнь! Захочет, залетит в класс, хочется — вылетит. Везде ей дорога, куда и людей не пускают. Побыть бы мухой хоть недолго. Сел на варенье, налопался до отвала и полетел в кино. Или в цирк. Акробаты под куполом крутятся, а на всякий случай у них незаметно к поясу шнур пристегнут — лонжа называется. А мухе ее не надо, сидит себе на потолке, зараза, и хоть бы хны. Мало ли куда муха полететь может? Хоть в учительскую залетай, послушай, что о тебе говорят. Нет, это неинтересно, в учительскую — известно, что о тебе говорят. А вот бы...
— Потехин, иди к доске! Почему ты все время глаза на потолок таращишь? Отвечай урок!
Таких учеников, как Гошка, следует утюжить, проглаживать каждый шов, каждую складку слишком уж вычурного характера. По ту сторону классной двери провел Потехин большую и лучшую часть своего счастливого детства. Хватало времени поразмыслить, погрустить, порадоваться, а то и мух на мусорном ящике половить, ожидая следующего урока.
Кто его физике учил? Георгий Федосеевич Мажуда? Есть чем вспомнить уроки физики: «Кто пережег вольтметр? Потехин? Потехин, пожалуйста, покиньте класс». Ну и что? Подумаешь, беда какая, вышибли, и ладно.
Это еще неизвестно, кому лучше: тем, кто в классе остался, или тому, кто на свободу вырвался. А чтобы вы там без меня не скучали, мы вам кое-что сочиним. Подумаешь, там, всякие классики, мы и сами с усами, завтра вся школа новую песенку запоет: «По длинным доскам коридора, как только звонки прозвенят, несется наш злыдень Мажуда на тонких куриных ногах».
И странно, право, на физике сей подарок учителям занимался литературой, на литературе — химией, на химии — гелиофизикой. Что? Ах, простите: гелиофизики тогда еще не существовало. Но все равно, если целый урок пялить глаза на солнце сквозь закопченную стекляшку, это тоже имеет отношение к науке.
При таких понятиях, как алгебра, геометрия, а там, не дай бог, еще и тригонометрия, или, по Гошкиным убеждениям, тройная геометрия, Потехина и сейчас в озноб бросает. Бог берег, ничего он не выносил за скобки и ничего не возводил в степень — кроме разве что собственной глупости. И корней на своем веку не извлекал, пусть торчат себе на месте, где им положено быть, — так вернее.
Сначала Гошка учился в шестом «А», потом — в шестом «Г», потом — это уже на второй год, — в шестом «Е». Развели классов-то — управишься ли в каждом посидеть? К тому же и не так плохо побывать в разных классах — друзей больше стало.
— Потехин, иди к доске! Скажи, Потехин, сойдутся на плоскости параллельные прямые или нет?
Потехин весьма дружелюбно и даже доверительно отвечает учителю, недолго размышляя:
— А как же? Обязательно сойдутся. Только не враз. Подождать надо.
— Садись, Потехин. Завтра вызовешь отца в школу.
— А у меня его нет.
— Как так нет?
— Ну, вообще-то он где-то есть, а с собой нет. Не ношу.
— Вызови мать!
Но не всегда же отказывался способный ученик, случалось, и отвечал на зависть всему классу. И тогда все начинали хихикать и подмигивать.
— В своем гениальном, хотя и скучноватом романе (с ударением на о), который называется «Чево нам делать?», гениальный пролетарский писатель Николай Евграфович Чернышевский выводит нам Софью Павловну, которая все время спит и видит гениальные сны. Но она вовсе не Софья Павловна, она — образ, и сны она видит с понтом, так, чтобы усыпить царскую цензуру. Вот, например, во втором сне...
— Потехин, сейчас же прекрати. Ты прекрасно знаешь, как произносится слово «роман», ты знаешь, как он правильно называется. Ты так же прекрасно помнишь, что Максим Горький, а не Николай Гаврилович Чернышевский, был пролетарским писателем. За издевательство я ставлю тебе «очень плохо» и удаляю из класса...
— Потехин, почему в диктанте в слове «мышь» ты не поставил мягкого знака?
— А я глядел, глядел, а его там нет.
— Кого нет?
— Мягкого знака. Хвосты у мышей в конце.
— Вызовешь мать.
— Потехин, ты почему залез под парту?
— Я тут опыт произвожу.
— Потехин! Вон!
Выходит из класса Гошка с выражением невинно пострадавшего мученика. А мучеников на Руси испокон века любят и чтят, и поэтому весь класс смотрит ему в спину с почтительностью. А в учительской смотрят на Потехина настороженно — нет ли у него чего за пазухой?
На плечо Гошке ложится дружелюбная рука преподавателя географии Кисловского.
— Идем, Георгий, я хочу с тобой поговорить.
В спину учителю и Гошке уставилась вся учительская холодно и подозрительно. Змеей прошипели чьи-то слова: «Нашли друг друга — два сапога пара...»
Кисловский слышит это, вздрагивает и резко оборачивается всем корпусом:
— Как вам не стыдно! Вы педагоги или урядники?
Стеклянный глаз географа смотрит мертво и безжизненно, живой — сверкает гневом и ледяным презрением. Сергей Владимирович Кисловский — любимец всех классов и всех учеников — от первых до последних. На его уроках сидят, разинув рты, все, даже третьегодник Буня Боцман, дылда и тупица. Если же он перестает слушать и принимается складывать из тетрадной странички бумажного голубя, его тычут в спину линейкой, и Буня безропотно прекращает посторонние занятия.
Все знают, что Кисловский приехал на жительство, что он участник многих географических экспедиций, что он ученый с именем, что он открывал апатиты в Хибинах...
Все знают, что Сергей Владимирович потерял глаз во время путешествий, ему выхлестнуло глаз веткой, когда он скакал по тайге, все знают, что он универсальный преподаватель: он без всякой подготовки безропотно заменяет и физика, и математика, и литератора, и даже физкультурника. И все эти уроки пролетают так же незаметно, как и его любимая география. Знает Кисловский столько, сколько не знает вся учительская, вместе взятая. Поговаривают, что он близкий друг автора учебника по географии Н. Баранского, почему-то шепотом сообщают, что это именно он... что с ним... что ему...
Гошке повезло, плохо ли — прогуляться с таким человеком, покалякать по душам, и он с ходу берет быка за рога:
— А вы правда сами лично бывали на Кукшвумчере?
— Да, я там был. Только произноси правильно — Кукисвумчор.
— Он
