Экспонат №… - Борис Львович Васильев

– Игорь успел написать всего одно письмо. А второе написал после его смерти его товарищ Вадим Переплетчиков.

Протянула руку, взяла с привычного места – с тумбочки у изголовья – папку и достала оттуда листы. Зачитанные и еще не очень зачитанные. Протянула высокой девочке – Анна Федотовна ясно представляла, где она стоит сейчас, эта самая главная девочка.

– Здесь еще уведомление о смерти.

Папку взяли и сразу же сгрудились над ней: Анне Федотовне показалось даже, как при этом стукнулись все три лба, и она улыбнулась. Пионеры пошушукались, но недолго, и большая девочка сказала с нескрываемым недоверием:

– Это же все ненастоящее!

– Правильно, это копии, потому что настоящими письмами я очень дорожу, – пояснила Анна Федотовна, хотя ей не очень-то понравился тон. – Девочка… Та, которая маленькая, ты стоишь возле комода. Правда?

– Правда, – растерянно подтвердила маленькая. – А ваша внучка говорила, что вы ослепли от горя.

– Я научилась чувствовать, кто где стоит, – улыбнулась Анна Федотовна. – Открой верхний левый ящик. Там есть деревянная шкатулка. Достань ее и передай мне.

Опять раздалось шушуканье, потом скрип выдвигаемого ящика, и тут же кто-то – Анна Федотовна определила, что мальчик, – положил на ее руки шкатулку.

– Идите все сюда.

Они сгрудились вокруг: она ощутила их дыхание, теплоту их тел и точно знала, кто где разместился. Открыла шкатулку, бережно достала бесценные листочки.

– Вот, можете посмотреть. Здесь письмо моего сына Игоря, письмо его друга Вадима и… И похоронка. Так называлось тогда официальное уведомление о гибели человека на войне.

Дети долго разглядывали документы, шептались. Анна Федотовна слышала отдельные фразы: «А почему я? Ну почему? Ты – звеньевая…», «А потому, что у нее сын, а не дочь, понятно тебе? Если бы дочь, то я бы сама или Катя, а так ты должен…» Еле уловимый, но, видимо, горячий спор закончился тем, что мальчик нерешительно откашлялся и сказал:

– Вы должны передать эти документы нам. Пожалуйста.

– То есть как это? – почти весело удивилась она. – Эти письма касаются моего сына, почему же я должна передать их вам?

– Потому что у нас в школе организуется музей. Мы взяли торжественное обязательство к сорокалетию великой Победы.

– Я с удовольствием отдам вашему музею копии этих писем.

– А зачем нам ваши копии? – с вызывающей агрессией вклинилась вдруг звеньевая, и Анна Федотовна подивилась, каким официально-нечеловеческим может стать голос десятилетней девочки. – Нет, это даже очень интересно! Ведь копии – это же так просто, это же бумажка. В копии я могу написать, что моя бабушка – героиня «Молодой гвардии», ну и что? Возьмет такую копию музей?

– Не возьмет. – Анне Федотовне очень не понравился этот вызывающий, полный непонятной для нее претензии тон. – И вы не берите. И, пожалуйста, верните мне все документы.

Дети снова возбужденно зашептались. В обычном состоянии для Анны Федотовны не составляло никакого труда расслышать, о чем это они там спорят, но сейчас она была расстроена и обижена и уже ни к чему не могла, да и не хотела прислушиваться.

– Верните мне в руки документы.

– Бабушка, – впервые заговорила самая маленькая, и голосок у нее оказался совсем еще детским. – Вы ведь очень, очень старенькая, правда ведь? А нам предстоит жить и воспитываться на примерах. А вдруг вам станет нехорошо, и тогда все ваши патриотические примеры могут для нас пропасть.

– Вот когда помру, тогда и забирайте, – угрюмо сказала Анна Федотовна. – Давайте письма, долго еще вам говорить?

– А если вы не скоро… – опять задиристо начала большая, но осеклась. – То есть я хочу сказать, что вы можете не успеть к сорокалетию великой Победы, а мы не можем. Мы взяли торжественное обязательство.

– Хочешь, значит, чтобы я до девятого мая померла? – усмехнулась Анна Федотовна. – Кто знает, кто знает. Только и тогда я не вам эти документы велю переслать, а в другую школу. Туда, где мой Игорь учился: там, поди, тоже музей организуют.

Они молча отдали ей письма и похоронку. Анна Федотовна ощупала каждый листок, удостоверилась, что они подлинные, аккуратно сложила в шкатулку и сказала:

– Мальчик, поставь эту шкатулку в левый ящик комода. И плотно ящик задвинь. Плотно, чтобы я слышала.

Но слушала она сейчас плохо, потому что предыдущий разговор сильно обеспокоил ее, удивил и обидел. Это ведь была не детская безгрешная откровенность: ее совсем не по-детски, а крепко, по-взрослому прижимали к стене, требуя отдать ее единственное сокровище.

– Трус несчастный, – вдруг отчетливо, с невероятным презрением сказала большая девочка. – Только пикни у нас.

– Все равно нельзя. Все равно, – горячо и непонятно зашептал мальчик.

– Молчи лучше! – громко оборвала звеньевая. – А то мы тебе такое устроим, что наплачешься. Верно, Катя?

Но и этот громкий голос пролетел мимо сознания Анны Федотовны. Она ждала скрипа задвигаемого ящика, вся была сосредоточена на этом скрипе и, когда наконец он раздался, вздохнула с облегчением:

– Ступайте, дети. Я очень устала.

– До свидания, – три раза по очереди сказали пионеры и направились к дверям. И оттуда мальчик спросил:

– Может быть, надо вызвать врача?

– Нет, спасибо тебе, ничего мне не надо.

Делегация молча удалилась.

Горечь и не очень понятная обида скоро оставили Анну Федотовну. «Да что с несмышленышей спрашивать, – думала она. – Что хочется, то и говорится, души-то чистые». И, примирившись, опять перебралась на кухню, где теперь проходила вся ее деятельная жизнь: старалась не только мыть да прибирать, но и готовить, и была счастлива, когда все ее дружно хвалили. И не догадывалась, что Римма тайком перемывает всю посуду и как может улучшает сваренные ею супы и борщи. Но сегодня Римма с утра уехала к старшему сыну Андрею, у которого заболел один из сорванцов, и поэтому кулинарные творения Анны Федотовны никто не корректировал.

Конечно, виной ее теперешних промахов была не столько слепота, сколько возраст. Она забывала привычные дозировки и рецепты, сыпала много соли или не сыпала ее вообще, а однажды спутала кастрюли, одновременно кипевшие на плите, и домашние получили довольно загадочное, но абсолютно несъедобное варево. Но старую женщину никто не обижал, и она пребывала в счастливом заблуждении, что и до сей поры не только не обременяет своих, но и приносит им существенную пользу.

Она вскоре позабыла о визите старательных пионеров – она вообще часто забывала то, что только что происходило, но прошлое помнила ясно и цепко, – но чем ближе к вечеру скатывался этот день, тем все более явно ощущала она некую безадресную тревогу. И оттого, что тревога ощущалась