Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

— Ого, наш тихоша-инженер смотри как на тебя зазырился, — весело вскричал подогретый спиртом дед, — гляди-ка, даже ноздри раздувает, вот тебе и тихоня!

Катерина отняла руки от лица и посмотрела мне прямо в глаза. У неё, несомненно, была бурятская кровь в очертаниях глаз и скул, но русская яркость карих глаз с длинными ресницами. Эти глаза испытующе посмотрели в мои, и я ощутил ещё большее волнение, мускулы моего тогда мощного тела напряглись. Катерина что-то прочитала в моём взгляде, и тёплый свет появился в её глазах.

— Глядите-ка, деда, мама-то! — ревниво вскричала Люба. — Не видывала я...

— Мало ли што ты не видывала, несмысля ещё, — оборвал её дед, — так поладили? Иль ты пошутил, инженер? Тогда плохая твоя шутка!

— Нет, не пошутил, — сразу охрипшим голосом сказал я, — если Катерина Афанасьевна согласна.

— А чего ей быть несогласной? — заторопился дед, но хозяйка остановила его жестом руки.

Она подошла ко мне, высвободила руку из-под полушубка и тихо спросила:

— Так в самом деле хочешь? Очень?

— Очень, — ответил я, смело взглянув ей в лицо, и она снова стала заливаться краской.

— Хорошо, тогда иди в баню, дедко проводит. А я приду, может быть, — сказала она в ответ на мой недоумённый взгляд.

Мне осталось покориться. Я ещё раз посмотрел на неё. увидел жаркий румянец на высоких скулах и стал надевать полушубок. Через минуту я вышел на мороз и в ночь. Баня была близко и оказалась на удивление просторной, даже с предбанником, что редкость в простых сибирских банях, рассчитанных на мороз и экономию тепла.

С трудом оторвав забухшую дверь, я вошёл в сухое тепло, сбросил валенки и, ступая по ледышкам в щелях пола, разделся на лавке. Дед повесил какую-то коптилку в парильном «отсеке», едва мерцавшую сквозь влажный и тёплый воздух, показал, где поддавать, где свежий распаренный веник, оглядел меня, пробурчав:

— А ты, инженер, ладный, — и ушёл, громко стукнув дверью.

Оставшись один, я принялся с наслаждением мыться, не рискуя особенно поддавать, а лишь время от времени выплёскивал ковш на камни для тепла. Прогулка по морозу охладила меня, и я решил, что хозяйка не придёт. К чувству облегчения, что я избавился от Любы и, очевидно, вообще избежал амурного приключения, к которому, как и вообще к случайным мимолётностям, я не был никогда склонен, примешивалось сожаление.

Всё же молодость брала своё, а я был молод и здоров и находился в тайге с середины прошлого года, уже около девяти месяцев. Внезапный ток влечения, замкнувшийся между мной и Катериной, сделал своё, и, когда я услышал стук двери, сердце забилось неистово. Правда, это мог быть дед, но нет, тот вошёл бы прямо из предбанника сюда, а тот... та, что пришла, явно раздевалась. А может быть, это всё же упрямая Люба?

Я снял с гвоздика мохнатое полотенце и обернул его вокруг бёдер.

Бесшумно открылась дверь из предбанника, и я увидел Катерину Афанасьевну в белой, складками, рубахе ниже колен. Она закрыла дверь и остановилась, прижавшись спиной к ней. Даже в ничтожном свете коптилки я увидел, как бурно дышит её грудь, и вспомнил, что по дороге в баню дед говорил мне:

— Как это тебе повело сговорить Катьку мою? Она уж и не упомню сколько никому не давала, разве тайно от меня, и вообще не поблядок, как Любка выдалась.

Действительно, волнение хозяйки были непритворно и выдавало не слишком большую практику встреч с сильным полом.

— Ну что ж, Иван, назову уж тебя без батюшки, давай потру тебе спину. Вертайся спиной да сбрось полотенце-то!

— А ты — рубаху, — полушёпотом от волнения сказал я.

— Нет, нельзя, что ты! Ну вот, где у тебя шайка-то, я веник помочу, да помылю... ох и спина широченная, только худоват малость, не в теле. И нельзя быть в теле после этакого путешествия, — продолжала она, — да нет, смотри, тело-то как железное... — шёпотом закончила она, начиная тереть душистым веником мне спину и поясницу.

Я стоял, соблюдая незнакомый, но подозреваемый этикет. После того как Катерина смыла в третий раз мыло, я сказал:

— Ну, спасибо, хозяюшка, Катеринушка.

— Ишь ты, как меня назвал-то, — и она ласково провела обеими руками по спине и вдруг крепко прижалась ко мне сзади.

Я повернулся, и не успела Катерина отступить, как я обнял её за талию и привлёк к себе. Попытка отстраниться ни к чему не привела — я держал её железной хваткой, и она вздохнула с лёгким стоном, запрокидывая голову с тяжёлыми, ещё влажными волосами и отвечая на мой крепкий поцелуй.

Соски её грудей стали твёрдыми и торчали сквозь полотно рубахи, а рука обвилась вокруг моей шеи. Другая, опущенная вдоль тела, нашла мой неистово вставший член, сдавила его, и тут колени её подкосились. Я поднял её на руки и положил на широкую нижнюю полку, обнажая бёдра. Случайно полка оказалась удивительно удобной для меня по высоте, и я, стоя между раскрывшихся ног Катерины, глубоко вонзил свой линга в её сравнительно маленькую по мощному её телу йони.

Она громко вскрикнула, но вдруг замерла, отталкивая меня ногами.

— У тебя есть... эти... — спросила она, задыхаясь.

— Нет! — ответил я, поняв, — но не бойся, я умею.

— Как?

— В тебе не кончу, только придётся тебе вытирать пузик.

Её рассмешило слово «пузик», и, счастливо смеясь, она свободно «пошла» мне навстречу. Я выполнил своё обещание, и едва кончился первый раз, сразу начался второй. Желания накопилось в тайге много.

— У тебя уж очень много... этого, как у быка племенного, — тяжело дыша, сказала Катерина.

Мне это сравнение не совсем понравилось, и я решил «отомстить». Рубашка и так была у Катерины под шеей, я просунул руку и неожиданно снял её совсем. Оставшись вовсе нагой, Катерина не застеснялась, как я ожидал, а почувствовала себя ещё свободнее. Но я поднял её ноги себе на плечи и прижал членом до конца.

- Ах, ах, ах! — троекратно вскрикнула она, пытаясь овладеть инициативой, но ничего не могла сделать и продолжала вскрикивать и стонать, пока я, на этот раз очень долго, мучил её.

Она кончила раз, но у меня всё продолжалось, она загорелась снова, и пришлось ей продолжать