Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

Я как-то всегда любил старинный, хорошо устроенный, приспособленный к условиям жизни быт. И сейчас, при всероссийском разорении и беде, с нищетой, нехваткой самых элементарных вещей, голоде и начинающемся озлоблении, хотя бы достаток в дровах был уже великолепен. Я не имел тёплой куртки — только обычную геологическую кожанку, под которую надевал свитер, хороший, мягкий - из Союззолота, на чёрную косоворотку — тоже «выдача спецовки». Но израненные в голодном походе ноги не позволяли мне надевать ничего, кроме ботинок, и ноги у меня мёрзли против обыкновения. Стёртые до костей ступни ногти под «косточками» не заживали (они зажили только весной 1932 года), кровоточили и примерзали к ботинкам сквозь носки.

Один раз, после прогулки в сильный мороз, я стал прихрамывать — Валя это заметила и заставила меня разуться у себя. Она ахнула, увидев пропитанные кровью носки и заскорузлые ботинки, промыла и завязала раны и потом долго гладила ноги, пока я, смущаясь и пряча их, рассказывал ей об убийстве промывальщика, о голодном походе с гольдом -300 километров сквозь неисследованную амурскую тайгу. После этого Валя стала относиться ко мне не скажу — нежнее, но как-то внимательнее.

В канун 7 ноября мы решили отпраздновать два дня у Вали на квартире, никуда не ходить, а хорошенько отдохнуть без людей, тем более что старики-хозяева собрались в гости на заимку и сами мне предлагали ночевать у них в большой кухне, «чтобы какой мужик был в доме — время пуганое».

Валя упорно не пила ни водки, ни спирта, поэтому я попросил завсклада Крайисполкома, раздававшего нам праздничные подарки (это был первый раз, когда я столкнулся с этим, к несчастью, столь укоренившимся обычаем), сменять положенный мне литр спирта на какое-нибудь лёгкое вино, лучше бы сладкое. Тот обрадовался, тем более что я пообещал отдать ему всю очертевшую мне красную икру и белую муку, долго сопел, припоминая, и наконец объявил, что у него есть бутылки три вина со смешным похабным названием «Бардак». Его никто не берёт, и он отдаст мне их все.

Я недаром в студенческие годы жил вместе с дегустатором Плодовинсоюза (была такая кооперативная организация), чтобы узнать в этом ругательном слове марку чудесного золотого вина «Барзак»[75], лучшего из всех мускатов Крыма, какое могло уцелеть лишь случайно в таком вот именно месте. С торжеством я приволок это вино Вале вместе с какой-то снедью: маслом, сахаром, шпротами, колбасой — всё, что нужно для лукулловского пира двух молодых, здоровых, но не очень-то чревоугодливых людей.

Вино очаровало Валю — даже налитое в простые чайные (к счастью, не гранёные) стаканы, оно поражало своим солнечным цветом, чистым ароматом и лёгким вкусом.

Потрескивала лиственница в печи, полная тишина стояла в домике, мы были одни во всём мире. Валя где-то достала превосходного кирпичного чая (так называемый № 1000 Иркутской фабрики[76]), я, распаренный и ублажённый, освободив свои многострадальные ноги и разоблачившись до косоворотки, сидел на козлиной шкуре на полу у печи.

Мы давно погасили электролампочку и любовались уютом огня, освещавшего лишь часть комнаты сквозь щели печной заслонки.

Попозже вечером мы стали пить вино — действительно превосходный «Барзак» счастливого для меня 1926 года, и вино как-то ударило обоим в голову. Обычно серьёзная и как-то замкнутая Валя развеселилась необычно, стала смеяться, поддразнивать меня, заставила рассказывать о моих прежних «дамах сердца». Я рассказал про последнюю — всего лишь в прошлом и уже таком далёком другом году моих уральских (оренбургских) исследований — о «бешеной» Тамаре.

Валя умолкла, слушала внимательно и вдруг сама налила вина.

— Это за неё! — отрывисто сказала она, — и за всех неведомо скитающихся сейчас по страшной России!

Мне показался странным эпитет «страшная», — я ещё не думал так о своей стране, по которой скитался уже много и много пережил приключений, несмотря на свои двадцать четыре с небольшим года, однако я выпил за Тамару с охотой, и тотчас же Валя снова налила стаканы.

— А это — за нас! — тихо сказала она, рассматривая на свет золотой цвет крымского вина, выпила и сама подставила мне губы для поцелуя.

Я не замедлил этим воспользоваться и, схватив её на руки — она сидела на сундуке, покрытом шкурой, а я у её ног около топки печки — стал целовать крепко и долго. Валя сначала отвечала мне, потом как-то стала инертной и только, раскрыв губы, обмякла на моих руках с закрытыми глазами.

Я перестал целовать её, и она не шевельнулась, однако её руки не отпускали моей шеи и глаза оставались закрытыми.

Я уже подумал, что Валя — девушка и что мне — проезжему, перелётной птице, неблагородно пользоваться минутой, после которой — неизбежная разлука, и легонько отстранился от неё.

Вдруг Валя сильно, точно когти, погрузила пальцы в мускулы моей спины и плеча — а они после полугода гребли на лодках, оморочках[77], плотах, хождения с шестом против течения быстрых амурских речек были в полной силе и выступали твёрдыми буграми под тонкой косовороткой. По-прежнему не открывая глаз, она заговорила низким, громким, странно отрывистым голосом:

— Ох, эти мужские мускулы, эта проклятая сила... опять... опять... — и резко, больно прижалась к моим губам своими.

Я мгновенно понял, что она — никакая не девушка, а женщина, но с какой-то особой, необычно сложившейся судьбой. Помню, что мгновенно успел подумать, что судьба моя тоже необычна — почему-то она посылает мне именно таких женщин. Начиная с Лизы, Зина и Люда, затем врачиха из Май-Тюбе — все они были особенными, испытавшими и мучения, и необычное именно в женской своей судьбе — почему-то они попались именно мне, может, потому, что я искал нечто романтическое, может быть, потому, что умел понимать, сочувствовать, искать прекрасное, и вот они, оскорблённые судьбой, приходили ко мне, что-то находя для себя.

Я не имел в виду, конечно, совершенно нормальных Е.П.М...

[На этом в рукописи рассказ обрывается. — О.Е.]

Этот коротенький эпизод ранней весны 1935 года[78] интересен, собственно говоря, лишь как характеристика старых сибирских обычаев, уже и к этому времени почти ело стёршихся от нашествия огромной массы ссыльных, заключённых и просто сорванных с насиженных мест коллективизацией людей.

Мы с А. А. Арсеньевым[79] только что вышли в Могочу[80] из долгого путешествия по тайге, начавшегося ещё летом 1934 года,