Экспонат №… - Борис Львович Васильев

Он пытался порою вовлечь в общий разговор застенчиво помалкивающих стариков. То ли симпатичны они ему были, то ли жалел он их, то ли, наоборот, с трудом выносил их инородные в этой очереди смущенные лица. Как бы там ни было, а обращался он к ним с неизменным грубоватым добродушием.

– А ведь раньше, до войны, не пили, правду я говорю, Ванечка? – сказала Лидия Петровна, даже в этой лишенной сентиментальности очереди не утратив привычного обращения к мужу. – Это ведь вы, молодые, не помните, а мы помним.

– Дешевая тогда была водка – ну, прямо, копейки, – поддержал ее супруг. – Но чтоб так вот, как сейчас, или, особо если, как пять-шесть годков назад, так, конечно, не употребляли. Не было этого в привычке.

– А потом сто граммов наркомовских ввели – и сразу привычка образовалась? – насмешливо спросил мужчина в дубленке. – Упрощаете вы социальную нашу болезнь, уважаемые товарищи фронтовики.

– У нас это не социальная болезнь, – негромко, но с неколебимой уверенностью сказал Иван Степанович. – У нас не может быть социальных болезней, потому что у нас бесклассовое общество. У нас распущенность нравов из-за периода застоя.

– Опять в исключительность играем? – усмехнулась дубленка.

– У них все пороки, у нас все добродетели. Удобно!

– Бред – ежу ясно, – поддержал его полный. – Лапшу на уши полвека людям вешают.

– Полвека полнейшей дезинформации и разухабистого вранья, – серьезно, даже строго сказал мужчина в дубленке. – Помните знаменитую рубрику «Их нравы»? А выяснилось, что это заодно и наши нравы: и взяточничество, и преступность, и наркомания, и проституция, и алкоголизм, и казнокрадство, и даже, представьте себе, мафий разного рода у нас оказалось предостаточно. Вот ведь какова объективная реальность, а вы и до сей поры, как страусы, головы в песок: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего и знать не хочу.

– Нельзя же огульно охаивать наши достижения, – тихо, но крайне твердо сказал Иван Степанович. – Мы, между прочим, фашизм разгромили…

– Милиция!.. – вдруг прокатилось по очереди. – Милиция приехала! Становись в затылок друг другу! Становись в затылок!

– И никого не пускать! – закричало сразу несколько женских голосов. – Живая очередь! Живая!..

Очередь и впрямь ожила: задвигалась, загомонила, выстраиваясь строго в затылок друг другу, прижимаясь к стене дома и от этого заметно отступая назад. Иван Степанович заботливо поставил перед собой Лидию Петровну. Она оказалась за дубленкой, а за спиной самого Костырева сопел и ворочался полный мужчина:

– Через полчаса пускать начнут. Первую двадцатку.

– А почему через полчаса? – удивился Костырев. – До открытия всего десять минут осталось. Ровно десять: сейчас тринадцать пятьдесят.

– Разобраться должны, – прогудел полный. – Кому где стоять, кого куда пускать.

– Разобраться? – живо откликнулась дубленка. – Разобрать, а не разобраться. Кому сколько бутылок сегодня принести поручено.

– А вы злой, – вздохнула Лидия Петровна и виновато улыбнулась.

– Я не злой. Прощать мне надоело, понимаете?

– И напрасно. Прощение – великая сила.

– Прощение – великое равнодушие. Вот когда все мы, весь народ, как в войну, научимся ничего никому не прощать, тогда и случится то, что называется перестройкой. А будем прощать, как прощали, так и останемся на том же месте. Догнивать на передовых идеях.

– Хана, мужики! Хана! Еще раз вздрючили, гады!..

С этими непонятными криками вдоль очереди семенили давешние знакомцы, которых полный мужчина назвал таксистами, – черный и белесый. Вид у них был настолько взволнованный, что полный, не утерпев, схватил белесого за рукав:

– Здесь вы стоите, за мной. Чего орешь?

– А то, что водки в два раза меньше обычного, понял? Двадцать ящиков вместо полста!

– И вина тоже урезали, – возмущенно подтвердил чернявый. – Мы точно знаем, сами грузчиков спрашивали.

– Что хотят, то и делают. Ну, что хотят, то и делают!.. – С этими патетическими возгласами оба таксиста стали энергично втискиваться в уже чинно выстроившуюся очередь.

– Вы тут не стояли!

– Стояли! Вон, у мужика спроси! Мужик, поддержи!

– Стояли они, стояли, – подтвердил полный, потому что они влезали как раз за его спиной и он не хотел напрасных осложнений.

– Не видела я их! Не видела! – истерично кричала женщина сзади. – Не пускайте их! Не пускайте, граждане, что ж это делается!..

– Молчи, тетка. Мы в разведку ходили.

– Милиция! Милицию позовите!..

Участок очереди, где смирно стояли Костыревы, вдруг ожил, зашевелился, задвигался, качаясь и выпучиваясь. Люди испуганно хватали друг друга за одежду, за плечи, за пояса, чтобы только удержаться в строю, чтобы случаем не вылететь из него.

– Милиция!..

– Не пускайте никого! Не пускайте!..

– Держитесь друг за друга! Плотнее, плотнее!..

– Никого не пускать! Никого! Живая очередь! Живая!..

Очередь оживала все энергичнее, хотя таксистам уже удалось в нее вклиниться, и они теперь тоже крепко держались за соседей. Начавшаяся в этом месте суета, толкотня и неразбериха перекатывалась в обе стороны: удав просыпался, и дрожь его тела ощущалась во всех звеньях. И все цеплялись друг за друга, ворочаясь одновременно, слепо и бессмысленно. И чем дальше происходила подвижка от центра возмущения, тем все больше она теряла конкретный смысл, заменяясь интересами всеобщими.

– В два раза меньше, говорят…

– Говорят! А в четыре не хотите?..

– Борьба за нашу трезвость. Лучше бы за свою поборолись.

– На скольких же сегодня хватит, а? Нам-то хоть достанется?

– Может и не достаться.

– Как это то есть, может? Я четыре часа стою!..

– Эй, милиция! На сколько человек завезли?

– Продавца сюда! Давайте продавца, пусть объяснит!

– И пусть по одной бутылке в руки!..

– Это еще почему? А если у меня гости?..

– В порядке живой очереди!..

– Живой…

В это время открылась одна из створок магазинных дверей: вторая была заделана наглухо да еще дополнительно укреплена. Так было легче сдерживать напор очереди, легче бороться с попытками проникнуть в магазин сбоку, легче отсчитывать двадцатки счастливчиков, которых допускали внутрь. Это была вполне разумная мера, рассчитанная на спокойную, «мертвую» очередь, но сегодня очередь оказалась «живой».

– Открыли!..

Никто потом не мог объяснить, почему вдруг привыкшая к безмолвному послушанию, выстроенная строго в затылок друг другу очередь именно в этот миг безудержно устремилась вперед. Половина двустворчатых дверей была уже распахнута настежь, двух милиционеров и продавщицу смели с порога, отбросили в тамбур, прижали к стене, и уже не очередь, а охваченная единым движением толпа повалила в магазин, в считаные секунды до отказа переполнив его. Затрещали прилавки, закричали женщины, зазвенели стекла.

– А-а-а-а!..

Рев возник сам собою, как выдох из множества зажатых, стиснутых, смятых грудных клеток. Звериный рев вместе с истошными, полными ужаса женскими криками, громогласной матерщиной, треском ломаемых перегородок. Ни о каких покупках, естественно, и речи идти не могло: распихивая окружающих,