На простор - Степан Хусейнович Александрович

На пригорках и солнечных полянках засыхали кусты можжевельника, желтели березы. Желтели и сенокосные луга. Повысыхала вода в канавах, потрескалась земля. Там, где когда-то была топь, травы стояли хорошие, а на суходолах чернели кашка и молочай, щетинился редкий сивец. Изо дня в день дул теплый густой ветер. В воздухе стоял запах разогретой земли и засохших на корню трав.

— Спасите! Сжальтесь! Воды, воды! — взывало как буд­то все живое и неживое.

Но небо было неумолимо и безжалостно, на нем по-прежнему не было ни тучки.

Песок за день так нагревался, что казалось — сту­паешь по золе. Прохлады в самый зной не ощущалось даже в лесной чаще, и хлопцы искали спасения в амбарчике.

Отец в то лето не мог усидеть в хате. Понурый и серди­тый, он молча обедал, воротясь из обхода, и снова уходил в лес. Надо было во все глаза следить, как бы кто-нибудь не заронил искру. Не приведи бог пожара! Все пойдет огнем.

— Отдохнул бы трошки,— уговаривала Ганна, глядя на худое небритое лицо мужа.

— О чем ты говоришь, мать... Молчи, если хочешь, чтоб корка хлеба была на столе,— отвечал Михал и пускался в путь.

Вскоре прошел слух, будто на Полесье, где-то за Ганцевичами и Вызной, горят леса и начался какой-то мор. Гибнут, как мухи, говорили, не только овцы да коровы, но якобы и люди... Тревога и смятение овладели всеми.

Чаще стали заглядывать в лесничовку нищие и просто голодные люди. Однажды зашла женщина с двумя малень­кими девчушками.

— Вдова я, живем в Залешанах под Клецком,— говори­ла женщина.— Весною корова пала. Не успели отсеяться — кобылу волки зарезали. В хате ни зернышка, муки ни пылин­ки... Пришлось идти по миру... Может, вы знаете, моя кумка-голубка, кому пастушки нужны? — заглядывала она в глаза Ганне.— Пусть бы девчонки перебились лето чьей-нибудь милостью...

Ганна налила бедной вдове и ее детям миску супу и от­резала по доброму ломтю хлеба. Девчушки, молчаливо и робко стоявшие у порога, при виде угощения сразу осмеле­ли, глазенки их разгорелись.

— Кара божья пришла на наши головы. Оё-ёй! — го­ворила Ганна и тяжко вздыхала, глядя, как девчушки управляются с миской.

***

— Вечер добрый! Хлеб да соль! — послышалось однаж­ды, когда семья лесника садилась ужинать.

В сенях стоял, опершись на суковатую палку, щуплень­кий дедок с нищенскими торбами крест-накрест. На загоре­лом морщинистом лице его седенькая бородка казалась наклеенной. В не по-старчески ясных глазах светилось раздумье.

— Нельзя ли у вас, панове хозяева, заночевать дорож­ному человеку? — спросил нищий и добавил: — Вечер близ­ко, а деревни нигде не видать...

После ужина мужчины и захожий гость вышли из хаты.

Сели на крыльце покурить и побеседовать.

Тихий теплый вечер словно нехотя опускался на зем­лю. Теряли свои очертания деревья в лесу и сливались в сплошную стену, белесый туман укутывал луг, кусты ольша­ника, гряду молодого сосняка. На подворье и в огороде стрекотали кузнечики, где-то вблизи свереновских хуторов заходились лягушки и резко кричал коростель-дергач.

— Что, человече, хорошего слыхать на свете? — спро­сил у нищего дядька Антось.

— Сами знаете, что ноне за житуха,— ответил тот.— Беда на беде едет и бедою погоняет... И что это деется?.. Ан ничего, будет дождь...

— Будет-то будет, а когда? — промолвил Михал.— С жита большого наёдку не жди. Ячмень только выбросил колос и пожелтел, бульба чуть дышит... Не пройдет через какую-нибудь неделю дождь — и бульба, считай, пропала, тогда ей уж ничто не поможет... Остается одно — голод!

Разговор зашел о ценах на хлеб, дорожавший от ярмар­ки к ярмарке, о торгашах, что наживаются на людской беде.

— Эх! Нет такого зла, чтоб оно для кого-нибудь не обернулось добром,— раздумчиво сказал дядька Антось.— Так уж ведется на свете.

Хлопцы прислушивались к разговору, и хотя не все понимали, но тревога старших передавалась и им.

— Ну, малые, спать, спать пора! — сказал наконец Михал.

— Пошли, пошли, хлопцы! — позвал их дедок.— У ме­ня полный мех сказок. Есть и такие, что со смеху ляжешь, есть и страшные, есть серединка на половинку...

Когда дядька Антось с племянниками и нищий улеглись в гумне, Костик не выдержал и спросил:

— Деду, а деду, когда же сказки?

— Сказки? Что ж бы тебе, внучек, такое рассказать? У меня, хлопче, много всяких сказок: и коротких и длин­ных, про панов и мужиков, про людей и чертей. Какую же тебе выбрать, чтоб ты помнил дедову торбу? — Он помол­чал немного, собираясь с мыслями, потом начал: — Жил-был на свете злой и хитрый пан Березовский. Были у него богатый двор, большая дворня и деревня Мозоли, где жили его батраки. Ехал как-то через Мозоли царь, остановил ко­ня и спрашивает у мужика Салвеся: «Кто тут у вас самый умный и смекалистый?» Почесал мужик потылицу и гово­рит: «Самый смекалистый? Ну, известное дело, пан наш Березовский». Тогда царь приказывает: «Подать мне сюда того пана Березовского!» Прибежал пан, трясется со стра­ху. «Отгадай, пане, три загадки,— говорит ему царь.— Как можно за один день объехать весь свет? Сколько я стою? И третья: чего я не знаю? Завтра буду ехать тут об­ратно, послушаю, что мне ответишь». Царь поехал дальше, а пан стоит и горюет. «Что голову повесил, пано́чку? — под­ходит к нему Салвесь.— Дашь мне мешок бульбы да тор­бочку муки на зати́рку — отвечу за тебя царю на его вопросы».— «Дам, всего дам вволю — и хлеба, и соли,— обра­довался пан,— только выручи».— «Нет, паночку, знаю я ваши обещанья-посулы. Вези сперва обещанное, тогда будем говорить». Ничего не попишешь, пришлось Бере­зовскому привезти бульбу и муку. «А теперь давай мне твою одежду»,— сказал Салвесь пану. Назавтра надел му­жик все панское, вышел на дорогу, встречает царя, кланяет­ся и говорит: «Объехать свет можно так: садись на солнце и за день объедешь».— «Верно! — кивнул царь.— Ну, а что скажешь про вторую загадку?» — «Известно, что Иуда продал царя небесного за тридцать сребреников,— ответил мужик.— Так царь земной, я думаю, на сребреник будет подешевле — значит, двадцать девять».— «Ну, а третья?» — гневно крикнул царь. Салвесь поклонился и говорит: «Царь не знает того, что отвечает ему не пан Березовский, а му­жик Салвесь»,— закончил нищий.

— А что дальше было? — в один голос спросили Костик с Владиком.