Не прячьтесь от дождя - Солоухин Владимир Алексеевич

Николаю Николаевичу нравилось в этом доме все: и комнаты, и общая непринужденность отдыхающих, и распорядок, устроенный для удобства людей, а вовсе не для удобства обслуживающего персонала и администрации. Да и администрации-то никакой тут не было, кроме одного директора Момче Милчева, общительного и душевного человека. На завтрак можно было приходить с семи до десяти часов утра. Обед начинался с двенадцати и продолжался до трех. Ужинать начинали с шести, но можно было прийти и в восемь. Кроме того, в течение целого дня, без перерывов действовал небольшой бар с разными напитками: коньяком, виски, джином, сливовой водкой, мастикой, пивом двух-трех сортов, кока-колой, минеральной водой и конечно же черным кофе. Все это, правда, уж за наличные деньги, но денежка у известного генетика была.

Николай Николаевич не злоупотреблял баром и даже избегал его. Так хорошо было проветриться, очиститься во всех отношениях. Но если он оказывался за обеденным столом одновременно с несколькими болгарами, то кто-нибудь из них обязательно приносил и себе и ему (русскому гостю) полноценную рюмку сливовицы, желтоватой за мгновенно запотевающим стеклом.

Порядок там был такой, что необязательно было садиться каждый раз за один и тот же стол, на «свое» место. Напротив, садились каждый раз кто где хотел. Но в силу своей внутренней дисциплины, любви к порядку (в силу своего здорового консерватизма, как любил говорить сам Николай Николаевич) он садился всегда на одно и то же, с первого дня облюбованное место. Его сотрапезники часто менялись, но обозначилась тоже одна постоянная пара, люди помоложе его, языковеды — Иордан и Елена Спасовы. Иордан-то и ходил обыкновенно за предобеденной чаркой.

Никакого меню с предварительным заказом блюд не существовало. Приносили всем одинаковую еду, но еда эта была добротна, разнообразна и вкусна. Овощи всегда были под рукой. Особенно любил Николай Николаевич взять мясистый, сочный, большой стручок красного сладкого перца, а потом большой и мясистый же помидор, не торопясь порезать их острым ножом, полить оливковым маслом и спрыснуть слегка душистым и незлым винным, розовым на цвет, уксусом. Тут-то, конечно, инициатива Иордана, выразительно взглядывающего в сторону бара, не встречала противодействия. К овощам всегда приносили свежую брынзу. А еще нравился Николаю Николаевичу таратор. Что-то вроде окрошки, но только вместо кваса —

кислое молоко. Правда, той мешанины, как в окрошке, болгары не делали: резали мелко свежие огурцы, укроп, добавляли толченого чесноку, вот и весь таратор.

Вечерами все болгары сидели в баре до полуночи, пили кофе, курили, отхлебывали по глоточку из рюмок, но Николай Николаевич не принимал участия в этих вечерних бдениях. Он ложился спать с темнотой, а вставал за четверть часа до восхода солнца. Между завтраком и обедом — самые, казалось бы, «пляжные» часы — Николай Николаевич к морю не выходил. Во-первых, он не любил прямого, жаркого солнца, а во-вторых, хорошо работалось в просторных, насыщенных свежим морским воздухом комнатах. Он давно уж начал большую острую статью для одного научного журнала, но она как-то плохо шла там, в Москве, а здесь вдруг полилась, полилась, и эта удача делала пребывание Николая Николаевича на море еще более радостным.

И все-таки одиночество давало себя знать. Размеренный (но и одинокий) образ жизни создавал постепенно потребность в общении с людьми. Так человек, переехавший из современного города с его ритмом жизни в тихое, захолустное место, будет испытывать, хотя бы и подсознательно, недостаток во внешней информации, в притоке привычных впечатлений, в уличной пешеходной толпе, в мелькании лиц и машин, в телефонных звонках и разговорах, даже, может быть, в городском шуме.

Отдых и размеренная жизнь — это прекрасно, но нарастала потребность в других, более личных отношениях. Чтобы думалось про другого человека, чтобы он занял пустующее место в душе, чтобы уже утром хотелось с ним увидеться, а увидевшись, обрадоваться встрече, хотелось живого чувства, наполняющего жизнь и обогревающего ее.

Конечно, чтобы перебить монотонность течения времени, можно было доехать на автобусе до курортного центра «Золотые пески», где кипела жизнь. Рестораны, кафе, ночные бары и дансинги, кино, многочисленные туристы из разных стран… Но Николай Николаевич давно знал цену этой на вид заманчивой и яркой, а на самом деле ничего не дающей жизни. Да и что бы он болтался там один по барам и дансингам? Не в поисках же случайных знакомств, которым он тоже давно знал цену?

В доме иногда показывали кино. Для этого на открытой каменной, обрамленной экзотическими кустами террасе установили треножник, а на него проекционный аппарат. На стене (это была торцовая стена самого дома) укрепляли экран. Каждый брал для себя стул в столовой, а потом, после сеанса, опять уносил его в столовую. Начинался фильм не рано, надо было ждать, когда все же стемнеет, а кончался в полной уж темноте при луне и звездах.

В тот вечер, после ужина и в ожидании кино, Николай Николаевич с Иорданом хорошо посидели в баре. На террасу они вышли, когда фильм уже начался. Иордан отыскал глазами свою Елену, которая запасливо держала около себя два свободных стула. Там они и сели, причем слева от Николая Николаевича оказалась соседкой молодая женщина. Подстриженная если не совсем под мальчишку, то во всяком случае, очень коротко. До этого вечера ее в доме отдыха не было. Николай Николаевич что-то спросил, не то пробурчал про себя, дескать, намного ли опоздали, и женщина ответила ему на чистом русском языке:

— Минут десять, как началось, но пока не произошло ничего интересного. Разве что ваше появление.

— А вы что, русская?

— Как слышите.

Дальнейший разговор продолжить было нельзя: начали бы оглядываться, а то и шикать кинозрители, но и всмотреться в фильм, дисциплинировать себя после бара не удавалось. У Иордана, как видно, было такое же состояние, он дотронулся до руки Николая Николаевича, они, сразу поняв друг друга, поднялись и направились по проторенной дорожке.

Опять на террасу они вышли, когда там никого уже не было. Не было ни стульев, ни треноги, только одинокое деревце, как всегда, стояло посередине террасы, растя как бы прямо из каменного пола, сейчас оно бросало яркую черную тень от луны.

Николай Николаевич вдруг остро пожалел, что не успел разговориться с давешней соседкой, не успел даже ее как следует разглядеть. Казалось бы — мало ли что? Ну, появилась русская женщина, ну и что? Но теперь, после столь продолжительного собеседования с Иорданом Николаю Николаевичу казалось, что это сам бог послал ему русскую незнакомку, посадил их на соседние стулья, а он не понял знака, сделанного ему судьбой, и предпочел пиво, хотя бы и чешское. Внутренняя моторность, возбужденная смесью спиртных напитков, не пускала Николая Николаевича в его просторные, но пустые апартаменты. Тихая южная ночь, яркая луна, близость моря, благоуханье роз… Не может быть, что все это сразу же должно прекратиться. Но с другой стороны, ничего не может и произойти. Все разошлись и ложатся спать. «Поезд ушел» — как принято теперь говорить. Не может быть никакого продолжения у этого вечера, разве что чудо…

Проходя мимо открытых дверей телевизионной, Николай Николаевич увидел, к своему изумлению, что телевизор там еще работает и что передают поздние новости. Тут был устроен небольшой зальчик с мягкими глубокими креслами человек на сорок, специально для того, чтобы смотреть телевизор. Войдя с лунной террасы в темный и душный зальчик и увидя, что все кресла заняты, что только в заднем ряду зияет одно пустое место, Николай Николаевич уселся там. Когда глаза привыкли к темноте зальчика, он решил оглядеться, повернул голову налево и увидел вблизи, тоже повернувшееся к нему в это мгновение, лицо, которое ему и хотелось бы больше всего сейчас увидеть. Получилось так, что они одновременно повернулись друг к другу и посмотрели друг другу в глаза, и посмотрели не мельком (и скорее отвернуться, уставиться в телевизор), но дольше на те три-четыре секунды, которые, как потом говорил Николай Николаевич, и решили все дело.