Не прячьтесь от дождя - Солоухин Владимир Алексеевич

Так мечтаем мы зиму, но и когда переберемся в начале мая в село, долго еще приходится мечтать. Еще майское разноцветье должно отцвести, июньское, самое яркое и сочное, самое медовое. А липы зацветут в июле, а медовый спас, когда свежим медом, бывало, разговлялись, — жди до августа. Положим, теперь никто не приурочивает первую выемку меда именно к медовому спасу, но так ведь и само собой, по делу получается, что насчет меда наших пчел раньше августа беспокоить не следует. Значит, остается у нас еще три месяца мечтаний и предвкушений. Увидим пчелу на цветке и кто-нибудь из нас в шутку уж (вроде своеобразной семейной игры) непременно скажет:

— Марюшина наверно, пчела. Наш будущий мед понесла домой.

С нами жила в тот год и еще одна моя сестра, Антонида. У нее другая, не мечтательная натура и несколько, я бы сказал, суроватый характер. А мы при ней все — Марюша да Марюша, надоели, наверно.

Однажды, придя из магазина с полной кошелкой (пачка соли, подсолнечное масло, вермишель, селедка, рыбные консервы, случайно заброшенная в наш угол мороженная треска), Антонида объявила нам громким голосом:

— Видела вашу Марюшу в магазине, вместе с ней в очереди стояла.

— Что она брала? — Голос у меня почему-то слегка дрогнул.

— Сахарный песок.

— Много?

Дожидаясь ответа, я уж предчувствовал его и уже искал защитных объяснений Марюшиному поступку. Надвигается сезон варенья. Скоро и вишня поспеет, и малина, и черная смородина. Как же не покупать сахар? И все же не хотелось мне, не хотелось, но Антонида уже приговорила нас недрогнувшим голосом:

— Целую наволочку, восемнадцать килограмм. Катюша не могла знать моих мыслей, я ничего ведь не сказал вслух, но тотчас послышался Катюшин успокоительный голос:

— Ну и что же особенного? Варенье варить. Теперь все песок берут. И Ксения Петровна вчера пронесла полнаволочки. Что же особенного?

Так-то так. Но само собой получилось, что мы все реже и реже вспоминали про Марюшу, и, когда уезжали осенью в Москву, я не напомнил, и Катюша забыла, так мы и не запаслись на зиму вымечтанным нами Марюшиным медом. И опять я хожу на базар и выспрашиваю у пчеловодов, из каких они мест, да с каких цветов у них мед, да нюхая, наклонившись над ведром, стараясь вспомнить в эту минуту, как же пах тогда, в детстве, дедушкин мед в липовой кадке. И знаю, что хорошие на базаре продаются меды, но все мне кажется, что дедушкин был душистее. Надо попробовать бы намазать на черный хлеб, да где возьмешь теперь деревенского, кислого, матерью моей Степанидой Ивановной заквашенного, в русской печи испеченного, теплого еще, остывающего под холщовым полотенцем, настоящего черного хлеба!

1976

РОМАНТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ

Когда Николаю Николаевичу Безбородову, генетику, доктору наук, профессору, позвонили из института и спросили, не сможет ли он съездить на три дня в Киев — принять участие в обсуждении одного там доклада, Николай Николаевич, во-первых, сразу же согласился, а во-вторых, уже положив телефонную трубку, вслух рассмеялся.

Уточним необходимые данные. Николаю Николаевичу шел пятьдесят третий год, и уже больше десяти лет он вдовствовал. Теперь он считал, что если уж судьба распорядилась и освободила его от обязанностей женатого человека, то незачем ей перечить, — он жил один. Правда, жить ему помогала (то есть содержала в чистоте квартиру, ходила по магазинам, готовила и прочее) его тетка по матери Олимпиада, энергичная женщина шестидесяти восьми лет.

Для того чтобы понять, почему так охотно согласился известный генетик ехать в Киев и почему он при этом рассмеялся, надо вернуться в его жизни на один месяц назад.

Это был прекрасный, благословенный месяц. В Софии происходил тогда международный симпозиум генетиков, и Безбородов был в составе советской делегации. За ужином с болгарскими коллегами он обмолвился, что сразу же после симпозиума у него начинается отпуск, что он и сейчас, строго говоря, уже в отпуске, и болгары тотчас предложили ему двадцатидневный отдых на Золотых песках. Дом отдыха для ученых там будто бы небольшой, тихий, погода в сентябре стоит отличная и устойчивая. Николай Николаевич согласился и через два дня оказался обладателем апартаментов (как называют болгары) — двух великолепных, просторных комнат с большими окнами в сторону моря. Вернее, это были даже и не окна, а широкие стеклянные двери, открывающиеся на балкон.

Дом стоял на склоне горы. Под балконом земля довольно круто уходила вниз. По зеленому склону росли там и тут ореховые, фиговые и персиковые деревья, местами цвели ярко-красные и пунцовые розы.

Ниже этого сада, у подножия горы, поднимались какие-то, уж не фруктовые, огромные деревья. Они загораживали самую прибрежную полосу моря, но зато над ними и за ними море полыхало, мерцало, искрилось синевой до самого горизонта. Там, против окон, утром выплывал, а вернее сказать — проступал сквозь голубую дымку неяркий вначале малиновый шар — восходящее солнце.

Вскоре солнце уменьшалось в размере, принимало свой нормальный «солнечный» цвет и начинало греть, хоть и не столь жестоко, как полагалось бы ему греть на «юге» (все же сентябрь есть сентябрь), однако к полудню раскалялось как следует.

В полдневные жаркие часы такой благодатью казался двор и садик с противоположной стороны дома. Там тоже росли несколько ореховых деревьев (но уже не было склона горы, а была ровная площадка), одна очень старая, развесистая груша, и тоже цвели розы. Журчал фонтанчик. Почти постоянно работал разбрызгиватель, орошающий землю, где росли розы. Было что-то в этом затененном садике-дворе от римского спокойствия и умиротворенности духа. Хорошо бы прогуливаться здесь неторопливо с интересным собеседником, разговаривать под журчанье фонтанчика, вдыхая аромат роз и любуясь строгими линиями каменных арок и столбов.

К морю можно было ходить босиком. Только в первое утро Николай Николаевич пошел в босоножках. Пришлось потом мыть ноги под краном (на пляже) и надевать босоножки на мокрые ноги, и никак было не уберечься, чтобы к ногам не прилип песок. Николай Николаевич увидел, что многие болгары ходят на пляж босиком, и забыл про свои босоножки.

Первый раз он выходил на пляж в семь утра. Тогда лестница была еще очень холодной, как и песок на пляже. Только тот песок, который обмывала тихим плесканием морская вода, был теплым. По этой теплой, парной полоске мокрого песка Николай Николаевич ходил вдоль берега, с размахом вправо и влево от своей одежды (то есть от рубашки и шортов) метров на триста — четыреста.

Это были самые лучшие часы дня. Пляж был пустынен. Отдыхающие в соседних домах и санаториях болгары, а тем более местные жители выходили к морю позже, большинство же только в жаркие полуденные часы. Действительно, почти постоянно по утрам тянул с востока знойкий, острый, холодящий кожу ветерок (едва-едва терпеть), но вода была теплая, и песок, омытый водой, был теплый, кислороду хоть отбавляй, да еще и морским дыханием был насыщен воздух. Тело радовалось свободе, свежему воздуху, дышало и наслаждалось. И вовсе не нужно было, как это думают не купающиеся в эти часы люди, никакого героизма, никакой закалки, чтобы броситься в воду: она была значительно теплее воздуха. Однажды, проходя в свой час мимо частного домика, где в саду копались старички — муж и жена, Николай Николаевич услышал за своей спиной, как болгарин сказал: «Пак той луди руснаци…» (то есть: «Опять этот сумасшедший русский…»). Они не знали, что никакого сумасшествия тут не требуется, что купанье в эти утренние часы — истинное блаженство, что ради этих двух утренних часов можно жить на этом морском берегу, если бы остального времени суток не было вовсе. По своей пожизненной привычке Николай Николаевич купался перед самым уходом с пляжа, находившись и надышавшись, даже и обогревшись ранним солнцем в течение двух часов. После этого он шел наверх завтракать.