Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

решил, что пора и гульнуть во славу свободы. Купив себе на трамвайные деньги мороженое в круглых вафлях, на которых красовались два имени «Тая, и Калерия», Гошка с наслаждением облизывал середину, размышляя, что есть же чудаки, которые ездят на трамваях, тратя на билет по тридцать копеек. А тридцать копеек — это две порции мороженого. «Всю жизнь буду ходить пешком», — размышлял он, прикидывая в уме, сколько за жизнь может съесть мороженого на трамвайные деньги. Простим это заблуждение маленькому идеалисту. Не мог же он предвидеть, что к выходу его на пенсию трамвай в городе будет стоить три копейки, а мороженое все так же останется по пятнадцать.

На последний сеанс попасть не удалось. Пожилая контролерша, брезгливо взяв Гошку за ухо, подвела итог в два слова: «Брысь домой!» Напоминание о доме, навеянное этими словами, подействовало положительно. Хотелось уже спать, надоело бесцельное скитание. Хоровод в Чигире стал пожиже, уже слышались визги и смех в кустах, кто-то от кого-то отбивался, кто-то к кому-то прижимался, где-то вспыхнула драка и задребезжал милицейский свисток. Процокал копытами наряд конной милиции.

Вольная жизнь должна быть вольной, но тут чертов узел с тряпьем. Поди его теперь, достань из-под кустов. Темь такая, что глаз выколи, и именно в этих кустах скрылась от посторонних взоров какая-то парочка. Нащупав в темноте узел с тряпьем, Гошка благополучно проследовал с ним к цели своего похода.

Наступившая после чамры ночная прохлада казалась райской. Не клубилась пыль, не гнулись цветущие акации, мусор на тротуарах смиренно ожидал метлы дворника. Лафа!

Пророчество звонаря сбывалось. Ночь была тихой и безлунной. Правда, до «египетской» духоты было далеко — все же не июль. Что такое високосный год, Гошка не знал и не придал этому значения, главное было — вовремя поспеть к Крымской башне, дабы не прозевать, когда со скрипом повернется флюгер.

Погуляв по бывшему Александровскому бульвару, он вышел к тюремному замку с круглыми очкастыми башнями. Замок едва рисовался угрюмым силуэтом на темном небе. Кремлевских стен на той стороне площади совсем не видно, а шатер едва темнеет — какой уж тут флюгер! Надо было подобраться поближе.

Перемахнув какой-то заборчик рядом со зданием старого деревянного адмиралтейства, Гошка заплутался среди амбаров, сараев, пристроек. Гавкали собаки, а одна, осмелев, едва не вырвала из Гошкиных рук узел. Вспомнив, что бильярдная в соседнем саду «Водник» выходит поближе к башне, Гошка, отбиваясь от своры, улизнул в сад. Проход был свободным. Билеты спрашивали только при входе на киноплощадку.

Танцы и здесь закончились, в саду было пусто и тихо, и в самых дальних углах его происходило то же, что и в Братском саду.

Сколько раз он, Гошка, мимоходом смотрел на уцелевший шатер Крымской башни. Шатер и шатер. Ветхий, развалившийся. Подумаешь, полусгнившие доски, какая-то ржавая ось, дурацкий флюгер в форме флага — кому это все надо? Но кто знал, что за этим кроется великая тайна?

В бильярдной еще гоняли шары. Из окон струился табачный дым, а на веранде изрядно наугощавшийся маркер напевал с неизбывной скорбью, вопрошая самого себя: «Товарищ, товарищ, скажи, за шо боролись? За шо мы проливали свою кровь?»

Гошке слушать это было неинтересно. Подобных песен он знал больше, чем бабка молитв. Гошка пролез через кустарник к концу веранды и занял очень удобную позицию. Пахло пылью, мочой и цветущей акацией. Было тихо, только где-то вдали не то смеялась, не то пугалась пьяная баба: «Прохожие, а ить меня, кажись, сильничают...»

Куранты на кремле тогда еще не отбивали каждые четверть часа, циферблат у часов не светился, но Гошка знал, что ровно в одиннадцать ночи маркер погонит из бильярдной самых заядлых игроков, закроет зал и завалится спать в каптерке, дверь которой выходила на ту же веранду.

Теперь пригодился и узел с тряпьем. Пристроившись поудобнее, он подложил его под голову и незаметно заснул. А спать в преддверии чудес никому не следует.

2

По Большой Демидовской улице шустро бежал дребезжащий трамвай салатного цвета. Украшенный белой полосой, похожей на парадный генеральский пояс, он легкомысленно вихлялся и завывал на поворотах. Этот некогда двухклассный моторный вагон бельгийской фирмы «Сименс» влачил за собой открытую арочную прицепку, продуваемую всеми ветрами. Прицепка походила на собачонку, которую привязали к лихо мчащемуся экипажу. Пассажиров обдавало клубами пыли, но они обреченно тряслись вместе с кондуктором, который праведно исполнял свой служебный долг. Он не только собирал медяки и выдавал билеты, но и заунывно объявлял остановки.

— Улица имени Ясных зорь, — сообщил кондуктор, снисходительно посматривая на недоумевающих пассажиров, которые еще не привыкли к новым названиям городских улиц, и после значительной паузы добавил: — А бившая улица почетных граждан города, братьев Сапожниковых.

На следующей остановке кондуктор возвестил не менее торжественно:

— Улица Братская, где вас гостеприимно встретят распахнутые двери первого и пролетарского, и образцового, и универсального универмага, а бившего магазина господина Тарасова по улице Табачный ряд.

После того, как кондуктор объявил: «Улица по имени незабвенного народовольца Желябова, а бившие Агарянские ряды», — пассажир в надвинутой на брови шляпе, склонившись к уху кондуктора, тихо, но внятно спросил:

— Послушай, ты, бывшая морда, а ныне трудящийся, чтобы выйти к Пристанской улице, мне надо где выходить?

— Какое хамство! — горестно воскликнул кондуктор. — Вы же пожилой человек. Если вы меня оскорбляете при исполнении служебных обязанностей, то я могу при свидетелях потребовать...

— Не надо требовать, — перебил его пассажир, — требовать буду я. Но о хамстве и о долгах поговорим потом, а пока возьмите аванс. — Он небрежно сунул в сумку кондуктора мятую рублевку и выскочил из вагона на ходу.

Кондуктор растерянно смотрел вслед пассажиру и, пожав плечами, огорченно пробормотал сам себе под нос: «Зачем-таки оскорблять? Не я же давал новые названия старым улицам. Боже, что за жизнь?.. Хамство... Сплошное хамство...»

Дойдя до стрелки реки Кутума и Волги, пассажир Степан Петрович Босняцкий присел на минуту на скамейке. Над Волгой растрепанными патлами стелился сизый дым. Близко от берега, плюхая плицами, прошел пароход. На колесном кожухе было написано: «В.Г.Р.П. Коминтерн». Босняцкий усмехнулся про себя: «...А бывший пароход «Великая княгиня Елизавета». Черт возьми, все стало бывшим.

«Как все смешалось, — размышлял Степан Петрович, рассматривая афиши. — В клубе «Нацмен» премьера агитпьесы Долева и Благова «Отче наш, капитал!» В бывшем театре Плотникова еще доживает «Отелло», а в Луна-парке идет «Овод» с участием М. А. Бецкого, новая фильма демонстрируется в кино «Модерн». И сюда, в провинцию, дошел Джекки Куган в фильме «Мой мальчик». Любопытно, а что будет рекламироваться на афишных