Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
Подошедшая тетка Ульяна легко раскидала дюжих кузнецов, привычными к любой работе руками подняла с земли окровавленного, еле дышавшего вора с заплывшими от синяков глазами и долго держала его на руках, как младенца, до тех пор, пока не подоспел конопатый, перепуганный милиционер-парнишка, нелепо размахивающий наганом. Вора попытались отбить у тетки Ульяны. Она отпихивала локтями особенно усердных любителей самосуда и сиплым, прокуренным басом орала: «По закону следует! По закону! Узверели все, узверели! Не подходи, убью!»
За четыре года тетка Ульяна дала каждому из Гошкиных сверстников в педагогическом смысле куда как больше, чем все учкомы, пинсоветы, педсоветы и родкомы, вместе взятые. В общей сложности Гошка проучился во всяких благотворительных учебных заведениях восемнадцать лет, и никто за это время его пальцем не тронул, даже в тех случаях, когда и следовало бы его высечь. Но как награду высшего статуса и как кару, ниспосланную богом и осуществляемую людьми, запомнит он две увесистые медали пониже поясницы, отжалованные ему теткой Ульяной. И не на заднице, а на совести, останутся эти награды вечным укором. Именно на совести, а не на самолюбии мальчишки, ибо свидетелем экзекуции будет только пыхтящий куб с кипятком да весы, на которых отвешивался завтрак.
Но об этом позже. Все время, пока шли уроки, протез тетки Ульяны поскрипывал, постукивал и по звукам его в классах определяли, что делала «Баба-лошадь», как заочно звали ее благодарные учащиеся. Тяжело скрипел он, и все догадывались — тетка Ульяна тащит в термосе пшенную размазню на завтрак. Весело и проворно стучал он — значит, она спешит дать звонок, возвещающий о конце урока.
Делала она что-нибудь постоянно: подметала, чистила, скребла скребком, колола дрова и топила печи, тесала топором, раскидывала снег и обкалывала лопатой лед, чтобы их благородия не поскользнулись ненароком, пришивала хлястики на пальтишках и выполняла еще уйму всякой незаметной и неблагодарной работы, вплоть до того, что стояла в очереди за хлебом с учительскими карточками, когда они вели урок. Даже четыреста граммов чернухи, отдаленно напоминающей нынешний хлеб, она умудрялась сэкономить и пустить на сухари, кои опять хрустели на молодых зубах ее питомцев.
Сама она питалась, очевидно, только кипятком с сахарином да махоркой, которую носила в огромной торбе за пазухой.
Итак, медный, начищенный гущей колокол призывно заплясал в руках тетки Ульяны. Учащихся поспешно построили в кривую разношерстную колонну. Потом шеренгу рассортировали, и директриса произнесла речь, по ходу которой ребята вертели головами, а стоящие особливым косячком в углу двора родители внимали, угодливо склонив головы.
Первой в школу вошла под жидкие аплодисменты все той же родительской кучки первая группа «А», которую, прихрамывая, замыкал Гошка Потехин. Новые ботинки давали о себе знать, особенно левый, который жал нестерпимо.
Привыкшие за лето к праздной босой жизни ноги гудели и просили пощады.
Девочка, которую посадили рядом с Гошкой, пугливо жалась и не могла понять, что делал ее сосед под партой, сильно сопя и отдуваясь. Сняв ботинки, Гошка повеселел и толкнул соседку: «Теперь — ништяк. Терпимо».
Скучно ему было, и когда учительница принялась за азбуку и весь класс «акал» и «бекал» вслед за ней. Читал Гошка к этому времени уже хорошо, бегло и даже отдельные буквы мог изобразить приблизительно похоже, а цифры еще до этого он возненавидел раз и навсегда.
Одно яблоко и еще одно было понятно — два яблока. Но почему две единицы, соединенные крестом, оборачивались в цифру два, похожую на загогулину, в его представлении никак не связывалось.
Еще Гошку не устраивало сообщество, в которое его насильственно водворили. Кроме Ибрайки, сына извозчика, живущего неподалеку, он никого не знал. «Куда бы лучше, — думал он, — если бы за партами собрались Сережка, Наташка, Юрка-Поп или, на худой конец, дворник Митрич с сыном Федькой — люди знакомые, а вместо учительницы на фоне сизой, затертой доски восседал бы дедка Илия и, посмеиваясь и поминутно отплевываясь, возвещал бы: «А познавши, не впадите в уныние...» Поэтому, не присоединившись к акающему писклявому хору, он начал озираться по сторонам и изучать будущих товарищей.
Группы тогда были совмещенные, парты — двухместные, и на каждой сидело по девчонке, что было уже совсем напрасным. Одеты ребятишки были кто во что, очень разномастно, и большинство мальчиков острижены наголо. Причесанная мамой короткая челка на его лбу давала хоть малое, но преимущество. Но именно по этой челке и огрел Гошку в первую же перемену Ибрайка:
— Ты что, как шмара, в школу с челкой пришел? Челки только девчонки и лошади носят. Остриги башку и будет не так заметно, что ты рыжий.
— Рыжий, рыжий, человек бесстыжий, сожрал пирог с грыжей, — подхватил кто-то на лету. — У него и ботинки тоже рыжие, а чтобы показать, что он богатый, он в переменку в носках ходит.
Выручил Юрка-Поп: на правах старшего он растолкал первоклассников и сделал беспрекословное заявление: «Цыц, промокашки! Запомните, кто этого шкета тронет, — отмурыжу. Он с нашего двора и свой. Ясно?»
Возражений не последовало. Промокашки не пожелали связываться со старшеклассником. Только Ибрагим возразил: «Если свой, то зачем в носках ходит?»
— Я ботинки снял, чтобы они не визжали, — оправдывался пристыженный Гошка.
Но Юрка молча отпихнул обидчика и потащил Гошку в угол двора.
— Ну, где посадили?
— На предпоследней парте, в левом углу...
— Это хорошо. Вперед не лезь никогда. На первых партах сидят халимы, на вторых — подхалимы, на третьих — хамелеоны, а позади — наполеоны.
В наполеонах Потехин пребывал долго, если не всю жизнь. А перемена шла своим чередом. Боже, какой пылинкой была она во времени, эта десятиминутная передышка между уроками! Но как много она открыла. Поп показал новичку все углы и закоулки школьного двора, бегом они облетели чуть ли не весь голый пустырь на месте бывшего Николаевского парка, стыкнулись с незнакомыми пацанами, и к концу перемены тетка Ульяна смахивала особо усердных учеников, как мух, с забора.
Юрка успел еще спросить:
— Будешь целый день «Машу и кашу» приговаривать или мы все же сорвемся сразу после большой перемены?
Гошка замялся: «А Нина Александровна сказала...» Юрка перебил его: «Она же директор, а не только училка. Моя бабуля говорит, что учителя должны сеять доброе и вечное. Вот она и сеет. Ты ботинки-то надень на большую перемену. Сорвемся. Сейчас тебе только
