На простор - Степан Хусейнович Александрович

В те дни он в последний раз побывал в издательстве. Отнес директору Матузову рукопись «Казак жыцця». Тот грубовато буркнул:

— В этом году печатать не буду...

Потом из последних сил добрался до дома и лег в постель. Поднялось давление, как никогда болели ноги и руки. Было горько и смешно, что человек, страшно дале­кий от литературы, говорил с ним, с Якубом Коласом, как говорит хозяин с батраком,— свысока и по-чиновничьи грубо и оскорбительно. Даже подумалось: «Не почуял ли и он, директор, что Якуб Колас весь вышел?»

После завтрака 13 августа 1956 года Константин Михайлович попросил шофера отвезти его в лес. Проехали по Московскому шоссе и свернули налево, где на холме стояли высокие сосны, а пониже виднелись купы желтею­щих берез.

Сначала он прошелся туда-сюда: не прячутся ли где-нибудь в зеленом мхе или под кустом боровики. Потом присел на пень. Солнце светило еще по-летнему, но поры­вами налетал холодный ветер, и он вынужден был искать затишек в ложбине у берез. Прилег на сухом пригорке и только тогда увидел рядом с тремя березами большой муравейник. Долго и сосредоточенно наблюдал за муравья­ми и был как-то по-новому удивлен: до чего же организованно эти подвижные существа занимались своим делом. На земле, среди моха и травы, у них были проложены тропки, по которым происходило как бы осознанное дви­жение. Когда же Константин Михайлович попытался за­метить, куда бегут муравьи, то сделал для себя неожидан­ное открытие, что часть из них — верхолазы: одни спешат по березовому комлю куда-то высоко-высоко, а другие так же проворно и отчаянно спускаются вниз. Удивило его и то, что муравьи бежали вверх не по всем трем березам, а только по одной. Значит, на одной березе было нечто такое (надломленная веточка, из которой сочился сок, или что-то еще...), что привлекало их.

Долго сидел он, глядя на хлопоты муравьев, отклю­чившись от всего, что происходило вокруг. Потом молча встал, походил вокруг муравейника и берез, сел в машину и кивнул шоферу: поехали домой. С трудом поднялся в свою рабочую комнатку, перекусил и вдруг почувствовал себя плохо.

В тринадцать часов двадцать минут перестало биться его сердце...

Говорят, у больших людей есть только дата рождения и нет даты смерти. Подтверждением тому жизнь и творче­ство Якуба Коласа.

Родился он в красивейшем лесном краю, где веко­вечные сосны и косматые ели подпирали синее небо, а неподалеку меж зеленых берегов нес свои воды неутоми­мый, тогда еще плотогонный Неман. Акинчицы, потом Ласток — тихие и красочные уголки волшебной неманской стороны. Здесь начинались его жизненные дороги. В Ластке подпаском с кнутом в руке раскрыл он суровую и памятную книгу крестьянской жизни. Однако больше всего впечатлений юной поры связано с одинокой лесничовкой по имени Альбуть.

Простую крестьянскую хати́ну с хлевушком и гуменцем при ней, с клетью чуть в стороне обступали боровой лес и великаны-дубы, рядом в ольшанике летом неумолчно журчал веселый ручеек, вытекавший из лесной кринички, а широкий луг упирался в серебряный разлив работяги Немана. Одним, может быть, не устраивала Альбуть ее обитателей: недалеко от лесничовки стоял «панский дом с лосиным рогом», где хозяйничал сам пан лесничий со сворой горластых подпанков. Зато близко была деревня Миколаевщина, дорогое сердцу фамильное гнездо, где жили и многочисленная родня, и добрые друзья. Там же было народное училище, куда рвалась душа будущего поэта, жаждавшая знаний и открытий.

В Альбути он прочел первое печатное слово, сочинил первую стихотворную строку, слушал песни лесных жаво­ронков, радовался первым весенним грозам. Осталась в его памяти глухая тропинка, выводившая на славные лесные боровины, куда он бегал утречком по грибы. Кроме «дарэкторов» Алеся Фурсевича и Яськи Базылёва, учивших Кости­ка и его двух старших братьев грамоте, был в лесничовке еще один великий наставник — дядька Антось. Натура поэтичная и многогранная, он многое сделал, чтобы сме­калистому и любознательному племяннику раскрылись трудности и заботы крестьянской жизни, величие и неповто­римая краса белорусской природы.

После долгих и тягостных зимних вечеров весна всегда приносила под крестьянскую стреху не только новые хло­поты, но и радость обновления жизни, надежду на лучшее. Просыпалась природа на солнечном пригреве от зимнего сна, пробуждались в юной душе смутные порывы, тяга в неизведанные дали. Здесь, в Альбути, той незабываемой весною загорелась в сердце еще робкая поэтическая искра, и уже никакие лихолетья не смогли ее погасить. Так в неманской стороне объявился свой сеятель песни, песняр мужицкого горя. Зачин его песне дали волны Не­мана, гомон леса, луговое раздолье, чудесные трели жаво­ронков, дядькины сказки, напевы матери и главное — сама жизнь, настойчиво стучавшаяся в окошко заброшенной лесничовки и звавшая к труду и борьбе. Была еще одна важная причина тому, что легко и радостно писались первые стихотворения: «Матчына мова за руку павяла» — так назовет он позже эту причину. Писалось сначала и по-русски, и по-белорусски, но больше влекло его родное слово. Оно, нежное и ласковое, гневное и печальное, по­слушное и гибкое в стихотворной строке, было ближе и милее душе и сердцу.

Потом были учеба в учительской семинарии и нелегкая служба на ниве народного просвещения. Впрочем, «служ­ба», пожалуй, не то слово, просто так принято было го­ворить. Служение! Молодой учитель Люсинского народного училища любил свое дело, любил детей, которых учил, дру­жил с их родителями-полешуками, смело и самоотвер­женно выступал в защиту их прав на землю и волю. Потом — учительский съезд, жестокая расплата за участие в нем.

Якуб Колас пришел в белорусскую поэзию в бурные и грозные дни первой русской революции, пришел уже с известным опытом активной общественной деятельности. Надо отметить еще одно важное обстоятельство: он не просто писал о народе и для народа — его устами говорил сам белорусский крестьянин, молодой поэт пришел в ли­тературу из народных глубин в полном и прямом смысле этих слов.

Доживал свой век Якуб Колас в двухэтажном доме под тихими соснами неподалеку от громадины с колон­надой — здания Президиума Академии наук БССР. За зеленой калиткой и такой же оградой росли яблони и несколько сосенок, перед парадным — небольшой цветник. За домом — приятный тенек, зеленая трава.

На втором этаже — небольшая уютная рабочая комна­та. Через высокую стеклянную дверь, ведущую на бал­кон, видны синее небо и ветви яблонь с пожелтевшими листьями. За окном застыли медностволые сосны, и едва-едва шевелятся их игольчатые лапы.

У входной двери — книжный шкаф, исполненный ис­кусным мастером. На полках за стеклянными дверцами