На простор - Степан Хусейнович Александрович
Тогда дядька Антось выводил из хлева Сивака, подпрягал его к саням, и лошадь, что недавно робела ступить шаг, смело шла с Сиваком по воде. Иной раз дядьке приходилось запрягать Сивака в свои сани и пускать впереди проезжего, чтобы подать пример какому-нибудь там Буланому или Гнедому...
Однажды ночью дядька услыхал: брешет, прямо заходится Такса. Подошел к окну. Через стекло, наполовину замурованное морозом, было видно, что у брода собралось несколько подвод. Дядька обул лапти, накинул на плечи кожух и пошел глянуть, что там стряслось. Надо же выручать людей.
— Ну, человече, спасибо тебе,— говорили подводчики, когда Антось помог им переехать на ту сторону.— Вот, получи за хлопоты. Если б не твой конь, нам бы всю ночку тут маяться...
— Нет, братка, ничего я не возьму! Грош цена человеку, который не поможет другому в беде... Езжайте, людцы, с богом!..
***
Привыкли дети к Антосю, а Антось — к детям.
Только один раз им привелось разлучиться...
То ли Михал под горячую руку обидел брата, то ли Антось поддался на уговоры плотогона Петруся, каждую весну приходившего по его душу,— как бы там ни было, но однажды собрал он торбу и пошел с Петрусем в Песочное вязать плоты.
Костик слонялся из угла в угол по двору, сбегал в лес, но нигде не находил себе места.
— Мама, а мама, когда же дядька Антось вернется?
— Не знаю, сынку... Плоты он погнал.
— Так нам без него скучно.
— Что ж я поделаю?
Месяца через два дядька возвратился. По тому, как радостно бросился он целовать малышню, как потом принялся раздавать подарки, было видно, что он тоже скучал по детям. Каждому насыпал в подол по горсти конфет, Ганне достал из торбы кашемировый платок, а брату — юфтевые сапоги с длинными голенищами.
— Ну, обижайтесь не обижайтесь, а принимайте с повинной. Плотогона из меня не вышло... Подплываем к Любче, а там уже люди за севалки берутся... И так у меня защемило сердце. Все бы кинул-ринул да назад пешедралом, только Петра нельзя было одного бросить. Добрались до этих самых Прусов, и Петро понял, что на следующую ходку придется ему искать другого напарника...
В школу
В Миколаевщине на Столпецкой улице стояла большая присадистая хата из двух половин. Походило это строение на корчму или, точнее сказать, на сарай при корчме. В свое время хата была, видно, крыта гонтом. Потом гонт сгнил, крыша потекла, и одну сторону пришлось перекрыть соломой, а вторую — только залатать.
Хотя строение это осунулось и вошло в землю, оно выделялось среди деревенских халуп: бросались в глаза большие окна, на улицу выходило крылечко о двух побеленных столбах. Над крылечком — жестяная вывеска: сверху двуглавый орел, под ним ровные рядки букв: «Никольское народное училище».
Когда-то само строение, двор и хлевушок, стоявший поодаль, были обнесены забором. Без досмотра от забора остались только дубовые столбики.
— Видите хату, ну, где три трубы? Это школа... Вон с той стороны наставник живет, а там — классы,— с видом знатока и человека бывалого говорил младшим братьям Владик, когда они шли однажды по Столпецкой улице.
Миновало время, и вот отец как-то приезжает из Миколаевщины и — хлопцам:
— Учили вас Фурсевич, Яська Базылёв, да им с вами, шельмами, трудно было сладить... Теперь пускай малость помуштрует Корзун. Вот уж попляшете... Договорился я, что все втроем пойдете в школу...
— И я? — насупился Владик.
— А что ты, такая уж важная цаца или, наоборот, тугой такой до учения? На всех, браток, мест не хватит, чтоб лесниками служить. Глядишь, еще и батьку вашего выгонят... Надо, чтоб грамоту знали, спину она не оттянет. Тогда в город или на железную дорогу можно будет податься...
Воскресным днем Антось привез хлопцев с их манатками к дядьке Евхиму, и вот сегодня, в понедельник, они первый раз шли в школу. Вернее, первый раз только Алесь с Костиком: Владик, ползимы отучившийся в деревне, знал здесь все ходы и выходы.
Костик был слегка взволнован. Его давно уже влекла школа, но кое-чем и пугала. За короткий свой век он привык к тишине и малолюдью, а тут, в Миколаевщине, гомон, крик, толчея. Никакого тебе простора, лес далеко. С первого дня Костик затосковал: «Как там дядька Антось? Что он сейчас делает? Отец, поди, уже пришел из обхода. А мама, видно, сестричек кормит...» Не хватало ему лесного гула и крика скворцов, что стайками носились над полем. А ночью снилась мать, дядька Антось звал по грибы...
— Смотрите, Николай Феофилович пошел,— перебил мысли Костика Владик.
— А кто это? Наставник? — в один голос спросили братья.
— Ага, учитель. В школе его только так и надо звать: Николай Феофилович,— поучал Владик.
Когда хлопцы вошли в ворота, школа уже гудела, как потревоженный пчелиный улей. Несколько мальчишек в полотняных рубашках и холщовых штанах робко стояли с торбочками через плечо у крыльца с двумя побеленными столбами.
— Пошли! — храбро толкнул Владик дверь в класс.
Первое, что бросилось Костику в глаза,— это длинные парты, стоявшие в два ряда. Между партами носились ученики, бросались шапками. У классной доски задиристыми петухами наскакивали один на другого, готовые сцепиться, два парня постарше остальных.
— Куча-мала, на подмогу звала! — едва переступив порог, выкрикнул Владик и тут же подмял под себя двоих новичков.
Со многими здесь он был знаком раньше, его тоже знали.
— Эгей, Струк! Стручок! — устремились на его клич какие-то мальчишки.
Рослый и сильный Владик свалил в кучу-малу еще трех учеников, оседлал их, свистнул в три пальца. Из сеней подоспели другие ребята, стащили Владика на пол, поволокли в кучку робеющих новичков. Свалка, крики. Под шумок кто-то огрел Костика по голове торбочкой с книгами.
— Учитель! Учитель! — послышались голоса.
***
Костик постепенно привыкал к школе и к жизни в деревне. Читал он бегло, писал и решал задачки тоже неплохо, и учитель посадил его во второй класс, вместе со старшими братьями.
Владику было стыдно сидеть а одном классе с малышней, да и наука не очень-то его занимала, и недели через сбежал домой в Альбуть. Там отец задал ему порку и сказал:
— Не хочешь, бездельник, учиться — сиди дома! Будешь
