На простор - Степан Хусейнович Александрович

он не имел квалификации, не владел еще как следует французским языком (хозяин фермы был литовцем и говорил преимущественно по-своему), с чужими людьми сходился трудно. Летом удавалось найти поденную работу, а зимою хоть ты зубы на полку, хоть собирай ма­натки и пешком топай в свои Боруны. Но и там, известно, ни на что хорошее рассчитывать не приходилось. И он обивал пороги в Париже в надежде на лучшие времена. В прошлом году, правда, ему посчастливилось: восемь месяцев была постоянная работа — грузчиком в магазине, а сейчас он за­нят всего три дня в неделю в финской сауне.

Обо всем этом Микола рассказал Константину Михай­ловичу, когда они зашли в небольшое уютное кафе на острове Ситэ, недалеко от собора Парижской богома­тери.

— Слава богу, хоть семьи у меня пока нет,— говорил земляк.— Тоскливо иногда, хоть волком вой, зато меньше за­бот и расходов... Прочел я на днях в газете о конгрессе пи­сателей, вижу, средиимен — Якуб Колас. Хорошо бы, думаю, познакомиться. Он же такие стихи пишет! «Новую зямлю» я тоже читал.

В открытые окна и двери было видно, как по улице текла толпа, группами проходили туристы, чуть подальше бесконеч­ным потоком двигались автомобили и сворачивали на пло­щадь. У входа в кафе две женщины продавали какие-то заморские, необычных оттенков цветы, стояли лотки с мороженым и разными сластями. Впечатление было такое, будто там, за стеной, все кипело, бурлило, наслаждалось жизнью. Ка­залось, никто здесь не работает. Одна часть парижан сидела в многочисленных кафе, попадавшихся на каждом шагу, или в бистро под открытым небом, а другая — куда-то спешила. Усиливали это впечатление туристы, съехавшиеся со всего света посмотреть на Париж и прогуливавшиеся в центре города.

Очутиться рядом со знаменитым собором Парижской богоматери и не осмотреть его было непростительно. И когда Микола предложил пройтись пешком, они первым делом на­правились к собору.

Здание поражало величием, в нем и впрямь было нечто таинственное. В его архитектуре нашли отражение два сти­ля — романский и готический. Массивность башен органично сочеталась с высоким шпилем-иглой, с маленькими башен­ками. Карнизы, выступы, надстройки и пристройки, знамени­тые химеры — все это придавало мощному собору живопис­ность.

Потом они пошли по набережной Сены (река широкая и многоводная, но не такая чистая, как Неман) в ту сторону, где виднелась в ажурном великолепии Эйфелева башня. Воз­вышалась она над городом как некое странное и даже фан­тастическое сооружение, поражая своими размерами и фор­мами. Силуэт башни был знаком, ее сразу узнаешь на снимках или в кино. И все же одно дело — разные там фото- и кинокадры, а другое — ее натуральный вид на город­ском фоне, когда самые высокие здания кажутся в сравне­нии с нею какими-то маленькими и жалкими.

Земляк, уже достаточно хорошо знающий центр Пари­жа, незаметно взял на себя обязанности гида. Они поднялись на Эйфелеву башню и рассматривали Париж с высоты. Вон Триумфальная арка на площади Звезды, куда сбегаются две­надцать парижских улиц, в том числе знаменитые Елисейские поля. Немного подальше — Монмартр; ближе к Сене, на ее правом берегу, тянется на добрых полкилометра трехэтаж­ная громадина Лувра. С другой стороны, совсем близко от башни, виднеется купол Дома инвалидов, дальше — Люксембургский дворец, кварталы, известные под названием Монпарнас. Пока они любовались Парижем, а потом переку­сывали, какой-то долговязый пожилой мужчина подсел к со­седнему столику, чик-чик ножницами и протянул им их си­луэты, вырезанные из черной бумаги.

Назавтра пошли в Пантеон. Сооружение грандиозное, чем-то напоминающее Исаакиевский собор. Тут покоятся великие люди Франции: Жан Жак Руссо, Вольтер, Эмиль Золя, Виктор Гюго, Жан Жорес, а также многие государственные деятели. Потом заглянули и в прославленную Сорбонну — университетский городок.

Великолепен был Лувр с высоты Эйфелевой башни, но по-настоящему архитектурное совершенство его раскрывалось вблизи. Здесь все было соразмерно: сама громада дворца, огромная площадь перед ним, памятники и конные статуи, куртины, декоративные сады и газоны, за которыми начинались Елисейские поля. А внутри! Какое впечатляющее собрание картин и скульптур! «Джоконда» Леонардо да Винчи, полотна Микеланджело, Рембрандта, Веласкеса, Тициана, Рубенса... Почти неделя ушла на осмотр Лувра.

Но еще в первый день Константин Михайлович сказал земляку:

— Замечательный город Париж, здесь цвет человеческой культуры, но я уже, признаться, скучаю по семье, по родной и милой Беларуси. Меня уже тянет домой, как ни много здесь интересного... Устал я от большого города. Да и жара началась, не по мне она...

В начале июля Якуб Колас возвратился Минск. Конечно, в Варшаве его постигло разочарование: с поезд­кой в Миколаевщину ничего не вышло. Даже взглянуть еще раз на родные наднеманскне места не посчастливилось: поезд проходил Столбцы поздно ночью.

Вскоре в Минске состоялся писательский съезд, на котором Константин Михайлович рассказал о конгрессе, поделил­ся своими парижскими впечатлениями. Тишка Гартный спросил, побывал ли он в Версале, а Кондрат Крапива ин­тересовался, как в Сене насчет рыбы.

— Нет, по-моему, в Сене рыбы нема,— ответил он и добавил: — А в Булонском лесу нет грибов.

Прошло месяца полтора, и в газете «Літаратура і мастацтва» от 16 сентября 1935 года появляется дружеский шарж на Якуба Коласа художника В. Волкова и эпиграмма Кондрата Крапивы:

Быў я ў Парыжы на кангрэсе, —

То ў Загібе́льцы. браце, лепш:

Грыбоў няма ў Булонскім лесе,

А ў Сене — хоць бы адзін лешч.

Свидание с Миколаевщиной

Возвратившись из Парижа, Константин Михаилович за все лето и осень ни разу не повстречался с Иваном Доминиконичем и, надо сказать, скучал без него.

У них всегда находилось о чем поговорить. Правда, мне­ния. оценки тех или иных общественных явлений или ли­тературных событий не сказать чтобы всякий раз совпадали. Шел давнишний «спор славян», как говорили белорусские писатели. Считалось вполне естественным, что у каждого были свои взгляды, каждый мог отстаивать свою позицию и приводить свои аргументы. На этот раз Якубу Коласу хотелось просто выложить другу накипевшую обиду: видишь, выходит, что в далекий Париж легче попасть, чем в родную и желанную Миколаевщину. Кто тут виною, и не скажешь, но факт остается фактом.

Не встретились друзья по вполне уважительной и простой причине: Янки Купалы не было в Минске. Лишенный воз­можности бывать в Акопах, где прежде жила мать, он по­дался на отдых в деревню Левки. Это далеко от Минска, на Оршанщнне. В лесной глуши, на живописном берегу раз­дольного Днепра, в доме тамошнего лесничего, Иван Доминикович и Владислава Францевна нашли себе тихое и уютное пристанище. Давно-давно поэту так не писалось, как здесь, в Левках.