Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

Годы шли. Не разлучаясь с тобою, я всё крепче привязывался к тебе. Бывало, мне попадало копытцем, а я рычал в ответ на своего зебрёнка, но никогда, ни на одну секунду не оставляло меня чувство крепкой любви и счастья с тобой. Иногда прежде ты ревновала меня к женщинам, которые любили меня не по-дружески — меня это и забавляло, и огорчало. Забавляло потому, что слишком уж несоизмеримо было моё восприятие тебя и других. В тебе был весь огромный мир, всё моё будущее и моё счастье — как можно было сопоставить это с любой другой женщиной, пусть старой приятельницей или приятным человеком. Огорчало потому, что я не мог понять, как же ты этого не видишь, будучи во всём, что касается меня, почти сверхъестественно чуткой.

Я, конечно, устал от жизни, от своих постоянных болезней, от большой работы и от частой теперь беспомощности, и не будь тебя со мной, уже окончил бы свой неизменный путь. Но сейчас, пока ты со мной, я (и это истинная правда!) счастливее, чем когда бы то ни было, потому что милостивые боги послали мне такую чудесную любимую, как ты, моя Фаюта. Иногда мне кажется, что ты чэнжелинг[156] (подменыш), то есть фея, а не простая смертная, настолько ты хороша и прекрасна душой. Ведь действительно, как мало таких, как ты, людей, если я за свою довольно долгую жизнь встретил одну. Ты прости меня, моя радость, что я всегда доставлял тебе столько хлопот и мало берёг тебя, часто болея, что жизнь сейчас со мной полна тревоги и мало в ней ярких впечатлений, перемен или удовольствий. Но я очень постараюсь стать хоть немного здоровее, чтобы подольше быть с тобой и послужить тебе хоть какой-то защитой от окружающих людей. Ты слишком добрая, слишком чистая и доверчивая, слишком открытая, мой цветик, моё солнышко, моё счастье. Действительно, ты как фея из сказочной страны, где нет зла и зависти, где все готовы помогать и радовать всех других. И я буду стараться беречь и охранять тебя как можно дольше, сколько позволит судьба, ибо ничего дороже, ничего прекраснее и светлее у меня нет, ничего, что бы могло хоть на тысячную долю заменить тебя.

Береги себя, глазик мой — ты — всё для меня, вся жизнь и всё счастье, всё будущее, и прошлое, и настоящее. Так крепко, крепко я люблю тебя и весь наполнен горячей благодарностью тебе за всё, что ты для меня.

Твой Волк-Волчик-Волченька

***

И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЕФРЕМОВОЙ

1966 г.

Больница АН СССР

Мой родной Сюбик! Я что-то опять сильно заскучал по тебе. Это, конечно, уже слишком, потому что ты прибегаешь ко мне два раза в день и бываешь со мной по 7 часов. Так и дома-то не удаётся, потому что ты занята хозяйством, а я — своими писаниями, потом являются люди, и в результате, когда мы остаёмся одни, то вздыхаем свободно, и я говорю тебе, как я по тебе соскучился.

Я думаю, что здесь, в больнице, главное — это то, что я не могу в любой момент увидеть тебя, а завишу от времени, распорядка и прочего.

Вероятно, только тот, кто любит или любил всем сердцем, всем своим существом, только такой человек и поймёт, что значит не видеть тебя, когда захочется. А все другие 999 из тысячи решат, что это — придурь или психоз. Да я и сам бы так думал до встречи с тобой, не мог бы понять, как может быть драгоценна каждая минута с любимой. А уж после тринадцати лет близости — это мне показалось бы мне прежде и вовсе невероятным. А ведь теперь это так, и ничего не могу с собой поделать.

Я уже не говорю о твоей заботе обо мне. С 1955 года ты непрерывно все эти годы оберегаешь меня как ребёнка, отдавая все свои силы, чтобы получше покормить, чтобы было всё абсолютно в порядке и чисто вокруг меня. Оберегаешь как человека, чтобы было спокойно и светло мне. Оберегаешь как писателя от всех психов и наглецов, лезущих ко мне. И всё это вместе с помощью мне в рукописях, почте, бесконечных телефонах... Право же, всего не перечислишь. И всё это легло на плечи маленькой женщины, некрепкой по здоровью и очень застенчивой и чувствительной по своей доброте к людям. Тебе с твоим характером гораздо труднее отказать, чем выполнить просьбу, но, оберегая меня, приходится часто отказывать, чем принять людей, а это тебе нелегко.

Нелегка и забота об уютном доме, придя в который люди не хотят уходить.

Но всего тяжелее великое беспокойство о своём больном Волчике, ни на минуту не покидающее тебя. Ведь ты даже лёгкое снотворное боишься принять, чтобы не заснуть крепко, — а вдруг что случится с твоим Волчонком. Разве можно жить спокойно и весело под таким прессом? И тем не менее твои большущие глазки, когда смотрят на меня, светятся такой любовью и радостью, что я могу тоже светло и радостно принять от тебя всю эту добрую и неустанную заботу, весь этот непрерывный и неустанный труд, чтобы помогать мне, украсить и облегчить мне жизнь и мою работу, сохранить и поправить подорванное здоровье. Никакая благодарность не может быть достаточной, даже если бы повторять её каждую минуту все эти 13 с лишним лет. Только что я привязывался к тебе с каждой минутой всё крепче, пока не получилось то, что может быть лишь с трудом понято людьми и что можно назвать лишь громадной, до последнего дыхания любовью к тебе. И если ещё добавить, что ты очаровательная и желанная женщина с редкостно красивым и правильным лицом, удивительно прямым носиком и чудесным маленьким ротишком, высокими ушками на гордо посаженной голове, высокими и «скандинавскими» холмишками, крупными и широкими бёдрами и тонкой гибкой талией, маленькими и стройными ножками и совершенно крохотными ручонками — очевидным моим идеалом, который я описывал уже сто раз в своих произведениях.

Я описывал уже сто раз в своих произведениях — то, как же может быть, чтобы всего меня не захватывала любовь к тебе, едва лишь я загляну в твои огромные, чистые и ласковые глаза? Как может быть иначе?! Но расплата за всё это — боль от разлуки с тобой, не стихающая никогда, лишь время от времени