Другая ветвь - Еспер Вун-Сун
Их катят на бочках на склад лесоматериалов. В порт заходит «Олуф Багер», идущий в Гетеборг, корабль длинный и плоский, словно тапок; из трубы идет черный дым.
Они обходят башню, Оге всю дорогу ведет пальцами по оштукатуренным валунам, из которых сложены стены. Смотрят, как водолаз исследует дно одного из многочисленных кораблей, вставших в док на ремонт. Мальчик с восхищением рассматривает шланги, идущие с палубы к большому куполообразному шлему из бронзы. Потом они наблюдают, как рыболовные снасти смолят в белоснежной печи. Оге носится по причалу от одного кнехта до другого. Сань садится на один их них. Это переплавленные пушечные стволы, на жерла которых накидывают швартовы.
Бывают дни, когда ветер дует так сильно, что ходить по порту опасно, и даже суда, стоящие на якоре во внутреннем бассейне, стукаются друг о друга, как деревянные кубики. Но в другие дни ветер затихает и все покрывает туман, такой густой, что в нем не видно ни зги. Даже Оге перестает лопотать и с недоверием смотрит вокруг во все глаза. Шпиль церкви едва выглядывает из белого ничто, здания кажутся очень далекими, а звуки, наоборот, раздаются совсем рядом, будто кто-то бьет молотом прямо за их спинами, хотя это идут работы на верфи. В такую погоду они не гуляют вдоль длинных прямых молов, южного и северного — того, что называют Лангелиние. Здесь находятся променады, по которым можно ходить пешком или ездить на велосипеде. Оге всегда шагает впереди. Если кто-то встречается им на пути, Сань останавливается и кивает. Теперь, когда он гуляет с мальчиком, больше прохожих отвечают на приветствие. Будто они постепенно привыкли к китайцу и его ребенку. Женщины улыбаются, а мужчины поднимают два пальца к полям шляпы. Сань с мальчиком останавливаются на конце мола: за их спинами Фредериксхавн, перед ними — зеленая поверхность моря. Оге указывает на чаек, парящих в воздухе, будто подвешенные на веревочках. Сань кивает и прищуриваег глаза. Горизонт — просто нечеткий переход между морем и небом. Он прислушивается к ударам волн.
***
Бывают моменты, когда все они вчетвером собираются в комнате на верхнем этаже гостиницы «Дания».
Сань качает своей косичкой, словно маятником, перед лицами детей. Они лежат на полу, Соня пытается следовать взглядом за черным предметом, Оге переворачивается, встает на колени и тянется за косичкой. Вот уже Сань сидит с Соней на руках, а Оге карабкается ему на спину и дергает за волосы. У мальчика неожиданно сильные пальцы. Ингеборг улыбается Саню от стола, за которым пишет письмо. Сань улыбается в ответ, но тут же чувствует, как кашель распирает грудь; ему приходится опустить голову и сжать зубы, чтобы подавить его. Он встает и сдерживает кашель, пока не выходит во двор и не закрывается в туалете. Здесь он позволяет кашлю разорвать горло, высосать его до пустоты. Потом он стоит во дворе и курит сигарету.
Когда Сань возвращается в комнату, кое-что успело измениться. Ингеборг сидит с дочерью на коленях, мальчик играет под столом спиной к ним. Он улыбается своей семье. «Все так, как я представлял себе? — думает он. — Нет, не так. Но любовь ли это? Да, должно быть, это она. К кому? Ко всему и всем».
71
То, что Соня пришла в этот мир, означает, что и Ингеборг находится в нем. Эта мысль заставляет ее поднять голову и выпрямиться. Она толкает перед собой коляску, будто это королевская карета. Пусть они глазеют, если хотят. Пусть шепчутся. Ингеборг делает покупки на площади и не стесняется торговаться, хотя у нее глаза вылезают на лоб от звука собственного голоса, звенящего звонко и чисто, будто колокольчик. Ингеборг складывает покупки в ногах коляски.
У нее есть жизнь и язык. Поэтому она начинает писать письма. Чиновникам, Генриетте, своей семье. Это все еще может лишить Ингеборг уверенности в правильности выбранного пути — отрицание семьей ее существования. Она каждый день говорит себе, словно повторяет молитву, что она стала другой, у нее теперь своя собственная жизнь, и все равно внутри нее сосущая пустота в том месте, которое когда-то занимала семья. С тех пор как родила Соню, она пишет по письму два раза в месяц. Что они поселились и живут во Фредериксхавне. Что у них двое детей. Что поэтому она просит у них благословения на брак с Санем Вун Суном.
Тишина. Ни звука, только птицы в саду приветствуют пением весну. Но вот это происходит. В начале лета Ингеборг получает письмо от Теодора Даниэльсена. Отец не написал ни одного слова лично от себя, но, к огромному ее удивлению, вложил в письмо справку о гражданском состоянии.
Мариус Кристенсен, работодатель Саня, подписывает вторую справку, и 27 июня 1907 года Сань и Ингеборг шагают по выложенной брусчаткой Данмарксгаде по направлению к городской ратуше, в которой также находятся суд и тюрьма. Одна из кухарок осталась сидеть с детьми, и Ингеборг кажется, будто рядом с ней идет незнакомец. Она косится на Саня, который впервые в жизни одет в европейское платье с головы до пят: белая рубашка, черные носки, лакированные ботинки, серый шерстяной жилет, костюм с галстуком-бабочкой. Непривычная одежда затрудняет его движения, делает их неуклюжими. Кажется, ноги пытаются пинками вырваться из штанин, тонкие руки беспомощно размахивают, косичка втиснута под воротник рубашки, и все равно Ингеборг кажется, что он выглядит ослепительно. Почти величественно. Если бы она увидела его на картине или фотографии, она бы подумала, что этот человек владеет половиной земного шара.
Здание суда — двухэтажное, беленое, с фронтоном на фасаде и двумя приземистыми флигелями, к каждому из которых ведут свои ворота. Перед входом — электрический фонарь, возвышающийся над красной черепичной крышей. За одними воротами находится водокачка, в другом крыле сидят заключенные, на первом этаже главного здания живет начальник тюрьмы. Ингеборг с Санем должны подняться по лестнице на второй этаж.
Чиновник принимает их с формальной холодностью. Кажется, он предполагает, что Сань не владеет датским,
