Парижанки - Габриэль Мариус
Наконец она долистала до последней, самой ранней фотографии: со снимка улыбалась стройная юная Хайке с завитыми локонами и в модном платье.
— Вот кем я была раньше, — бросила гестаповка. — Слабой хорошенькой дурочкой. Как и ты сейчас. Что скажешь?
— Ты очень изменилась.
— О да. Вот только когда я начала становиться собой, меня сочли уродцем. Мне не давали соревноваться и побеждать. Запрещали заниматься спортом. Но фашисты разглядели мои истинные возможности. С их приходом все изменилось. — Ее хватка на шее Оливии стала жестче. — Теперь я могу быть кем хочу. Разве не это самое важное в жизни? — Наконец она отпустила девушку и стала убирать альбомы. — Пошли, Блондхен, я покажу тебе, чем занимаюсь.
Она повела Оливию через анфиладу комнат, примыкавших к ее кабинету. Девушка с ужасом поняла, что это пыточные камеры. Здесь, в гестапо, причинение боли превратилось в бюрократическую обыденность, став чудовищно безликой рутиной.
Оливия увидела приспособление для выдергивания ногтей, основательно сработанное каким-то столяром, помеченное инвентарным номером и аккуратно прикрученное к столу для удобства применения. Там были гильотина для отрубания пальцев и ванна, где заключенных часами морозили в ледяной воде или окунали с головой, пока те не начнут захлебываться, чтобы потом привести в чувство и топить снова.
Тут же стоял генератор в стильном коричневом корпусе из бакелита; провода от прибора подключали к ногам жертвы и пускали мощные электрические разряды. Еще там был поршневой насос, с помощью которого кишечник жертв накачивали водой, пока он не лопался.
Оливии было так страшно, что на середине экскурсии ее вырвало. Хайке резко наклонила ее голову над ведром, пока желудок девушки выворачивался наизнанку.
— В финале я тебя убью, Блондхен, — спокойно сказала она. — Но сначала ты познаешь все эти радости от моей руки. Эти и многие другие. Я же сказала, нам с тобой предстоят длинные беседы. — Хайке за волосы развернула к себе лицо девушки. — Знаешь, мне ведь наплевать, шпионка ты или нет. Можешь говорить все что угодно, это меня не остановит.
Оливия плюнула ей в лицо, сотрясаясь от ярости и отвращения.
— Ты ненормальная, — бросила она.
Немка вытерла плевок пальцем.
— Однажды я спрошу, что ты выберешь: поцеловать меня или лишиться еще одного ногтя. И тогда ты будешь молить меня о поцелуе. Жду не дождусь этого момента. А пока давай-ка займемся спортом. — И она взялась за боксерские перчатки.
Оливия снова превратилась в тренировочную грушу, но на этот раз удары были еще более жестокими. Хайке со вкусом выбирала цели и наслаждалась болью беззащитной жертвы. Когда она закончила, дыхание у нее срывалось от возбуждения, а лицо налилось густой краской.
— До чего же приятно, — выдохнула садистка, снимая перчатки.
Оливия не смогла подняться на ноги, поэтому в камеру ее тащили волоком.
* * *
Шпац фон Динклаге и Коко Шанель ужинали à deux[53] в своем номере «Ритца». Однако, хотя кухня по-прежнему была на высоте, а марочное шампанское охладили до идеальной температуры, оба пребывали в мрачном настроении.
Они только что вернулись из Испании, куда ездили с секретным заданием от имени Генриха Гиммлера, шефа СС. В Мадриде Коко отправилась в британское посольство на встречу с дипломатами высокого ранга, чтобы передать им сообщение Гиммлера: он готов сместить Гитлера и лично возглавить Третий рейх. При этом рейхсфюрер обещал положить конец войне между Германией и англо-американскими силами и убеждал союзников для защиты общих интересов объединиться с нацистами и уничтожить Советский Союз.
Его предложения казались Коко замечательными и звучали как победный марш. Лично ей такие перемены сулили возможность вырваться из затягивающейся петли и снова взлететь. Однако унизительный отказ во встрече с послом стал для Шанель болезненной и отрезвляющей оплеухой. Их миссия провалилась, не успев даже начаться. Один из младших атташе с ледяной холодностью проинформировал ее, что у Британии нет ни малейшего намерения завершать войну, равно как и предавать русских союзников. А потом указал ей на дверь. Они со Шпацем отправились восвояси с поджатыми хвостами.
— Это все потому, что нас вынудили разговаривать с ничтожествами, — проворчала Коко, без аппетита ковырял рагу из перепелок. Из маленьких птичек вынули костей и нафаршировали малиной и лесными грибами. — Если бы только удалось пробиться напрямую к Черчиллю! Я непременно убедила бы его принять это предложение. Он влюблен в меня долгие годы!
— Не сомневаюсь, дорогая, — заметил фон Динклаге, тщательно следя за тоном. — Но, боюсь, ничего не выйдет.
— А ты не можешь отправить меня в Лондон? Просто посадить на самолет под покровом ночи?
— И выкинуть с парашютом на Трафальгарскую площадь? — сухо осведомился ее любовник.
— Если я окажусь лицом к лицу с Уинстоном, он не сможет мне ни в чем отказать.
— Это не обсуждается, — покачал головой Шпац.
Шанель отодвинула тарелку и взяла бокал с шампанским. Она терпеть не могла, когда ей отказывали, а сейчас, поскольку война могла закончиться совсем не так, как они предполагали два года назад, Коко и вовсе металась, точно кошка на раскаленной крыше. Нервы у нее натянулись до предела, и аппетит совсем пропал. Сейчас модельер думала только о шприце с морфином, лежавшем возле кровати и обещавшем забытье хотя бы на ночь.
— А почему это не обсуждается?
— Потому что мы больше не можем вести переговоры с позиции силы, — терпеливо объяснил фон Динклаге.
— Ты о чем?
— О том, что война уже проиграна, Коко. Гиммлер об этом знает, Черчилль об этом знает, и только Гитлер обманывает себя, надеясь на победу.
Ей было невыносимо слушать ответ любовника, такой спокойный и взвешенный, будто им совершенно не о чем беспокоиться.
— Я не сомневалась, что нам удастся договориться о соглашении!
— Никакого соглашения не будет. — В отличие от Коко, фон Динклаге не стал отказываться от перепелок и сейчас с удовольствием макал хлеб в оставшийся соус. — Будет только расплата.
— Расплата за что?
— Разве ты не слышала о подвигах нацистов в Восточной Европе? О целых морях пролитой крови? Гиммлер со своей кликой убил в лагерях миллионы мужчин, женщин и детей. Гитлеровцам не будет никакого прощения. Их повесят, потому что иначе не умиротворить нашего врага. Черчилля еще можно было бы уговорить, а вот Сталина — исключено.
— Но…
— А еще должен сказать, дорогая, — продолжил фон Динклаге, разливая оставшееся шампанское по бокалам с золотой каймой, — мы с тобой совершили непростительную
