Парижанки - Габриэль Мариус

В воскресенье она передала Джеку содержание беседы с Герингом, которую наскоро записала, выйдя из номера, чтобы не забыть деталей. Джек прочитал записи, а потом сжег листок в печке. У американца была железная память, он ничего не забывал.

— Ты прекрасно поработала, как и обычно, — похвалил он, когда они легли в постель. — Вашингтону будет приятно узнать, насколько эффективны бомбардировки наших ВВС. Люфтваффе всегда были слабым местом нацистов. Похоже, Геринг так старался не огорчать Гитлера, что невольно ввел его в заблуждение.

Фюрер считает, что у них гораздо больше самолетов, чем есть на самом деле.

— Геринг рассчитывает занять место Гитлера.

— Переворот?

— Именно на это он и намекал.

— Интересно.

— Извини, что не удалось ничего сфотографировать.

— Пожалуйста, будь осторожна. — Джек прижал ее к себе. — Я не хочу тебя потерять. Не рискуй понапрасну.

Она поудобнее устроилась возле него.

— Сейчас вообще ничего не получится. После ухода майора Зеринга с поста начальника охраны обстановка стала гораздо строже. Говорят, Зеринга отправили на фронт и понизили в звании.

— Из-за интрижки с Арлетти?

— Да. Ей будет очень тяжело без него.

— Не собираюсь жалеть коллаборационистов, — бросил Джек.

— А мне она нравится. В ней есть нечто особенное. Знаешь, иногда люди просто не могут противиться любви.

— Любви к врагу?

— Зеринг не такой, как все нацисты.

— Если он сейчас на фронте, то убивает американцев. А значит, он такой же нацист, как и остальные.

— Вот бы и мне видеть мир только черно-белым. Для меня некоторые вещи выглядят серыми.

Джек нежно ее поцеловал.

— Небось, ты даже Геринга жалеешь?

— Однажды я хотела зарезать его во сне, — со смехом напомнила Оливия.

— Какая же ты временами кровожадная!

И они снова любили друг друга, а потом просто лежали рядом, наслаждаясь покоем. Их тела теперь настолько сроднились, что даже недолгая разлука заставляла влюбленных ощущать одиночество. И даже больше того: от каждого из них словно отрывалась часть, а целостность восстанавливалась, только когда они снова были рядом.

— Сопротивление занесло имя Арлетти в список, — сказал наконец Джек.

— Какой список?

— Тех, кого они убьют, когда представится возможность.

— Нет! — Оливию обдало холодом. — Она такого не заслуживает. Ты можешь их остановить?

— Это решение самих бойцов, и я не в силах на него повлиять. К тому же Арлетти — не просто женщина, которая спала с немцем. Она символ страны, само воплощение французского духа. И в ее поступке видят настоящее предательство.

— А как же тогда французские генералы, которые добровольно сдались нацистам в сороковом? — не удержалась Оливия. — А жандармы, которые пляшут под дудку гестапо? А французские миллионеры, заключающие сделки с немцами в «Ритце»? Или эти преступления не считаются предательством?

Он улыбнулся запальчивости девушки.

— А я и не говорил, что решение бойцов Сопротивления логично. В них говорит обида.

— Какая несправедливость! — Оливия приподнялась на локте, повернувшись к любимому: — Что с ней сделают?

— Выманят ночью на улицу и пристрелят.

— И это спасет Францию?

— Нет, но поможет французам вернуть самоуважение.

— До чего же мерзко! — взорвалась Оливия. — Арлетти — всего лишь беззащитная женщина!

— Сейчас очень важное время. Ход войны наконец переломился. Все, что укрепит дух французов, поможет им подготовиться к сражению.

— Убийство Арлетти не укрепит дух! Оно только потрясет всю страну!

Джек погладил ее по щеке.

— Люблю, когда ты становишься неистовой селянкой.

Но Оливия оттолкнула его руку:

— Мне не нужно твое снисхождение. Передай своим маки, что есть дела поважнее убийства актрисы.

На лице американца читалось сострадание.

— Милая, по-моему, ты не понимаешь, насколько бойцы ненавидят таких женщин. Им кажется, что она весь народ уложила под врага. Так что жалости Арлетти не дождется.

Оливия встала и вышла на балкон, закутавшись в халат. Был ранний вечер, и весна еще не решила, на какой погоде остановиться. Садилось солнце, окрашивая багрянцем небо над далеким куполом Сакре-Кёр. Девушке вдруг показалось, что если она сейчас сумеет назвать эти цвета, которые можно передать только кистью, если различит их переливающиеся оттенки, то к ней придут мудрость и понимание мира. А вместе с ними — и ответ на вопрос, как могут люди быть такими глупыми и ограниченными.

«Она весь народ уложила под врага». Какая поразительная нелепость! Неужели участники Сопротивления считают, будто все женщины принадлежат им, как коровы на французских лугах? Чего именно мужчины ждут от женщин? Что те смогут думать и поступать по-мужски, жертвовать всем ради великой идеи? И в то же время будут с готовностью раздвигать ноги, когда их мужчины захотят ласки и утешения?

Арлетти символизировала нечто большее, чем Францию. Она была воплощением красоты и самой женственности — великая актриса, которая умела передавать чувства, знакомые только женщинам. Но сильному полу нет никакого дела до сложностей женской души. Им на нее плевать. Мужчины требуют одного: чтобы женщина была порядочной в их понимании. А во всех иных случаях на нее объявляют охоту, выманивают на улицу и убивают.

Смерть Арлетти лишит мир ярких красок. А ее палачи тем самым возложат на жертву ответственность за собственные неудачи и трусость. Как всегда, во всем будет виновата женщина. Дочь Евы, виновницы изгнания из рая.

Девушка вспомнила обо всем, через что прошла за последние четыре года, о потерях, об опасностях, с которыми ежедневно сталкивалась, о риске и душевном выгорании. И ради чего? Ее тошнило от лицемерия французов. Оливия была бы рада заплакать, но слезы у нее давно кончились.

Подошел Джек и обнял ее за плечи.

— Я тебя расстроил, — тихо сказал он. — Прости. Война — страшная вещь.

— Уж слишком она затянулась, — горько сказала Оливия.

— Верно. И победа еще далека. Ты должна взять себя в руки.

— Скажи, чтобы оставили Арлетти в покое.

— Попробую, но не могу ничего гарантировать.

— К тебе прислушаются.

— Сомневаюсь. Партизаны мне не подчиняются. Я лишь помогаю им портить жизнь фрицам.

— Арлетти убьют не ради того, чтобы навредить немцам, а исключительно из злости.

— Может, ты и права.

— Если она пострадает, пусть Сопротивление забудет об информации, которую получало через меня. Больше ты от меня ни слова не услышишь. Так и передай.

Джек развернул ее к себе лицом, заглянул в глаза и понял, что она не шутит.

— Хорошо, — сказал он. — Я передам.

— Скажи, что мы боремся за лучший мир, а не стараемся сделать его еще хуже.

— И это тоже передам.

— Я говорю серьезно.

— Знаю. — Серые глаза американца теперь смотрели на нее по-новому, с уважением. — А теперь возвращайся в постель. Тут холодно.

Оставив закат догорать, они закрыли ставни и вернулись в