Библиотека счастливых - Кали Кейс
– Можно мне с тобой? – тихо спрашивает Камилла. – В общем… чтобы быть рядом, понимаешь…
– Конечно. Честно говоря, не представляю, как это на меня подействует.
– В крайнем случае, если она начнет вопить и впадет в истерику, мы позвоним в клинику, где лежит Вивианна. А если и ее туда положат, будем тайком приносить ей под свитером выпивку.
– Леонар, это совсем не смешно, – одергивает его возмущенная мама.
Мне удается улыбнуться, но чем дальше, тем больше я тревожусь при мысли о том, что увижу свою подругу, а главное – ее малыша.
В постели я без конца ворочаюсь с боку на бок и вздыхаю. Мне жарко. Потом становится холодно. Виню во всем одеяло, и оно получает по заслугам, попинав его ногами, чтобы сбросить с себя… снова подтягиваю к себе и накрываюсь.
Не могу уснуть. В два часа ночи встаю и спускаюсь в гостиную. Старые ступеньки скрипят у меня под ногами, шепотом ругаюсь, потому что не хочу разбудить (а значит – встревожить) маму. Не включая свет, иду на цыпочках, вытянув руку и скользя пальцами по перилам, будто какой-то странный зомби. Но, добравшись до гостиной, я замечаю, что она мягко освещена лампой.
– Вы похожи на палочника.
Вздрагиваю, горло перехватывает от страха. Оборачиваюсь и вижу Леонара в халате, с банкой энергетика в руке – должно быть, возвращается из кухни.
– Вам делать больше нечего, кроме как пугать бедных людей посреди ночи?
– Да не то чтобы… И вы не бедная.
– Все зависит от того, что понимать под словом «бедный». Бурдье считает – мы все рождаемся с социальным, культурным, символическим и экономическим капиталом. Если говорить о двух первых, я очень богата. Но вот насчет последнего…
– Вы так уверены в двух первых? Все ваши друзья в этом доме, про чайку даже не говорю, что же касается вашего культурного капитала… Хочу вам напомнить, что вы читаете Леви!
Бросаю на него свирепый взгляд.
– Оставьте этот ваш снисходительный тон. И не смотрите на меня так, кажется, я могу прочесть ваши мысли. Вы снова задаетесь вопросом, почему мне нравится читать Леви, Гримальди и Валонь? Эти авторы способны заставить меня смеяться и плакать, они позволяют мне забыть о моих печальных буднях, они дарят мне надежду, напоминая о том, что часто самым лучшим в жизни остаются социальные связи и человеческий контакт…
Мы устраиваемся на диване в гостиной, я вздыхаю, потому что немного утомилась, и ворчу:
– Вот вам всегда есть что сказать. Вы даже про Бурдье знаете все?
– Не сказал бы «все», однако нахожу очень интересной его мысль о характерном поведении социальной группы и «структурированных структурирующих структурах». Но думаю, вам не социологические теории не дают спать по ночам. Вас ведь тревожит завтрашнее посещение Амандины, правда?
– Вы начинаете слишком хорошо меня знать. Мне явно следует расширить свой социальный капитал.
Коко, до сих пор внимательно меня слушавшая, коротко вскрикивает. Похоже, эта чайка все больше сближается с моим старым ворчуном, и мне это подозрительно. Не хватало только ей подпасть под влияние Леонара!
– А вы? Вы-то почему бодрствуете посреди ночи?
Леонар, будто внезапно осознав, что занимался каким-то важным делом, начинает с почти испуганным видом собирать разложенные перед ним на низком столике бумаги.
– Я записывал кое-какие мелочи, которые нельзя забыть.
Странно – мне показалось, будто на одном листке я заметила собственное имя. Щурюсь, но больше ничего мне прочитать не удается, Леонар собрал свои записи с проворством гепарда, который охотится на бородавочника. И это удивительно, потому что в обычное время я скорее отвела бы ему роль бородавочника.
Хитрый как лис (от животного мира саванны я перешла к лесным зверям), он ловко переводит разговор на другое:
– Что же вас так пугает?
– Больничная обстановка. Белые халаты. Врачи, которые бегают повсюду. И даже когда они спокойны, всегда ждешь катастрофы. Меня даже еда тамошняя пугает, чего там! От яблочного пюре я могу впасть в панику!
– Это еще не все?
– А если я не выдержу вида младенца?
– И что же произойдет в самом худшем случае?
– Не знаю. Вдруг я его украду или уроню?
– Вы боитесь сорваться при виде новорожденного. Но это естественно и вполне понятно. Амандина не станет придавать слишком большое значение нескольким слезинкам.
– Но я не хочу грустить, когда для нее настал такой волшебный и прекрасный момент. Не хочу выглядеть эгоисткой, не хочу думать о своем горе… снова… только не в эту минуту. Можете себе это представить? Я, вся в слезах, завистливо показываю пальцем на ее малыша?
– Люси, мы с вами знаем, что вы этого не сделаете. То, что вы, преодолев вашу боль и ваше горе, их навестите – прекрасное доказательство дружбы. И поверьте, она сумеет должным образом это оценить.
– Не знаю… а вдруг Амандина сможет прочитать мои мысли? Вдруг поймет, как сильно я ей завидую?
– Люси! – сурово произносит он.
Я поднимаю глаза к небу и приподнимаю брови:
– Остерегайтесь, Леонар, вы сказали это в точности как моя мама! Та же манера произносить мое имя, та же интонация – думаю, вы слишком много времени проводите вместе. Вам надо расширить свой социальный капитал за пределы семьи Шевалье.
Что-то пробурчав себе под нос, он потуже затягивает пояс халата и обращается к чайке:
– Пойдем, цыпонька, пора спать и забыть про все социальные связи. «Ад – это другие», как сказал Сартр. Постарайтесь уснуть, дорогая Люси. С каждым днем на полотне вашей жизни будет появляться все больше красок. А я буду совершенно счастлив присутствовать при создании и развитии этого нового произведения искусства.
– Спокойной ночи, Леонар.
Он идет к себе, хромая чуть сильнее обычного, ссутулившись, с трудом переставляя ноги, за ним, весело повизгивая, вприпрыжку следует Коко. Такое впечатление, что Леонар стал меньше ростом, и он кажется более хрупким, как будто старость и усталость отвоевали еще несколько метров берега его жизни. У меня слезы наворачиваются от волнения, когда я смотрю, как мой милый ворчливый дедуля растворяется в полумраке. Это мой новый дедушка, и он у меня на глазах медленно уходит, исчезает.
Надо же – уже утро! Я зарылась головой в диванные подушки, нога торчит наружу, рука свесилась к полу, вдоль подбородка тянется ниточка слюны. Рывком приподнимаюсь, с отвращением вытираю рот, пока никто ее не заметил и не решил, что я в самом деле безнадежна, потом
