Полуночно-синий - Симоне ван дер Влюхт

Якоб тяжело вздыхает.

– Ты опять об одном и том же? Я оказал тебе огромную услугу, ничего не рассказав, а в награду за это ты меня поддержала, когда я был на мели. Мы ведь тогда прекрасно все уладили. Послушай, Катрейн, я никогда не собирался тебя сдавать. Мартин нанял меня, чтобы тебя найти, но я ему так и не сообщил, где ты. А почему? Потому что всегда знал: мы с тобой предназначены друг для друга. Разве ты не видишь, насколько мы похожи? Из одного теста вылеплены. Знаем, чего хотим, и никому не позволяем встать у нас на пути.

В наступившем молчании я не знаю, что сказать. Разве то, что он кругом ошибается, но сейчас, когда мы оказались вдвоем на чердаке, мне кажется, что это было бы неразумно. Мы просто смотрим друг на друга, пока Якоб снова не начинает говорить.

– Я застал тебя врасплох, – продолжает он. – Со смерти Эверта прошло слишком мало времени, хоть мы оба и знаем, почему ты вышла за него замуж. Я на тебя не обижаюсь, очень хорошо тебя понимаю. Дай знать, когда будешь готова к новым отношениям. Я подожду.

С этими словами он разворачивается и спускается вниз.

Глава 44

Иногда, когда думаешь, что понимаешь жизнь, со всеми ее взлетами и падениями, когда кажется, что тебя уже ничто не сможет удивить, она вдруг принимает такой оборот, которого ты ну никак не ожидал. Я понятия не имею, что мне делать в сложившейся ситуации и что сделает Якоб, если я ему откажу. При этом я задумываюсь, а не может ли быть, что я неправильно его оценивала. Но все равно влечения я к нему не чувствую. И не нуждаюсь в нем: кандидатов на руку вдовы, владеющей преуспевающим предприятием, найдется предостаточно. Для большинства женщин, оставшихся без мужа, повторный брак – это идеальное решение, но я не чувствую потребности снова выходить замуж.

Однажды в субботу, когда я раздала работникам узелочки с недельным жалованьем, Клаас остается в мастерской. Дождавшись, пока все уйдут, он нерешительно произносит:

– Мне нужно с вами поговорить.

Я смотрю на него вопросительно.

– Я хотел сказать, что очень рад, что вы заново открыли мастерскую. Хозяину бы это очень понравилось.

– Я тоже так думаю. – Я ласково ему улыбаюсь.

– И еще… Я никогда не говорил, но мне очень жаль, что его больше нет с нами.

– Мне тоже, – тихо отвечаю я.

– Но я не совсем понимаю, что произошло. Я думал, что тоже заболею. Хозяин сказал, что у него простуда, а не чума и что мне необязательно уходить. Он показал, что у него нет бубонов, и я остался. На следующий день хозяин не спустился, а когда Франс пришел проверить, что с ним, он был уже мертв.

– Сядь-ка, Клаас. Расскажи, как долго мой муж был болен? Когда это началось?

– Несколько дней у него была сильная простуда. Он говорил, что это не чума, и на чуму это было не похоже. Никто точно не знал, с чего она начинается, так что все-таки беспокоились. Несколько работников тогда на всякий случай ушли. А я остался, так как хозяин был уверен, что с ним ничего серьезного, да и бубонов у него не появилось. Я был ему очень нужен, ведь половина работников разбежалась.

– Ты большой молодец. А потом? У него появился жар? Было ли ему больно?

– Он чувствовал усталость. Заходила госпожа Энгелтье ван Клейнховен, и я слышал, как хозяин ей говорил, что пораньше ляжет спать.

– А госпожа ван Клейнховен была обеспокоена?

– Сначала да. Она задала ему несколько вопросов о самочувствии, а потом сказала, что ему нужно подольше поспать и все пройдет.

Может быть, чума сразила его поздно вечером.

Такие истории я слышала. А Эверт плохо себя чувствовал уже несколько дней. И все же я не понимаю, как он мог скончаться так скоро.

– Кто последним видел моего мужа, Клаас?

– Якоб, – отвечает он. – Он приготовил лекарство и поднялся наверх с миской.

Я пытаюсь вспомнить, как выглядела комната, когда я вернулась домой. Никакой миски там не было.

– Что это было за лекарство?

Клаас пожимает плечами.

– Какого-то странного цвета. Убравшись в мастерской, я тоже пошел наверх. Я знал, что это не по правилам и мне нечего делать в жилых комнатах хозяина, но хотел посмотреть, не могу ли чем-нибудь помочь: Якоба очень долго не было. Я уже поднялся до середины лестницы, когда он начал спускаться. Он велел мне возвращаться и сказал, что хозяин уснул.

– Как он себя повел, когда внезапно тебя увидел? Испугался?

– Немного. Не очень сильно, жестами показал, что нужно спускаться вниз.

– А ты потом не сходил все равно посмотреть?

Клаас мотает головой.

– Я ему поверил, решил, что хозяин спит.

Что-то в его голосе меня настораживает.

– Тогда поверил, а потом нет?

– Когда я на следующий день узнал, что хозяин умер, я не мог перестать думать о том лекарстве. Якоб спускался с пустой миской, держа ее за спиной. Оттуда что-то капало, и когда я на следующий день посмотрел, то увидел, что немного попало и на лестницу. Совсем чуть-чуть, но оно полностью въелось в ступеньку. И я все думал, что это могло быть за лекарство.

Мы встречаемся взглядом. Тишина вокруг нас вздувается от невысказанных мыслей.

– Спасибо, Клаас, – говорю я. – Давай договоримся, что мы больше никому не будем об этом рассказывать.

Как только Клаас уходит, я встаю и иду осматривать лестницу.

Тем же вечером я сижу на жилой половине у Квирейна и Энгелтье. Они как раз собирались ужинать, когда я пришла, и пригласили меня к столу. За ужином, когда дети ели вместе с нами, я не завожу разговора о том, что меня так волнует, но, как только мы остаемся одни, спрашиваю о последнем дне Эверта.

Энгелтье и Квирейн немного смущенно обмениваются взглядом. Они, конечно, думали, что мне лучше, и не хотели бы снова меня расстраивать. Но убедившись, что я выгляжу спокойной, Энгелтье рассказывает то, что я хочу услышать.

– Да, действительно, я заходила к нему ближе к вечеру. Ему было нехорошо: у него болело горло и он чувствовал усталость, но не очень беспокоился по этому поводу. Или делал вид, что не беспокоится. Я посоветовала ему пораньше лечь спать, и он со мной согласился: сказал, что так и сделает. Тогда я видела его в последний раз.

– А на следующий день? Как вы узнали