На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин
– Неужто пришел? – воскликнул он, пожимая плечами. – Ну, дяденька! И верьте, Парамон Вавилыч, что я ему хоть бы слово сказал, что вот, мол, приходи. Он просился на свадьбу, но я ему хоть бы слово. Нет, уж это совсем низкой совести человек. Это… Это… – Флегонт искал слова. – Это вампир какой-то, извините за выражение.
– И портниха Александра Ивановна здесь. Ты, что ли, ее звала? – отнесся Размазов к жене.
– Ну уж… что уж… Зачем же это я? – ответила та.
– Фельдшер земский тут. А кто его звал? – продолжал Размазов. – А земского начальника нет. Поспесивился Константин Андреяныч.
Делалось шумно. Тостов заздравных не было, но бутылки опоражнивались быстро. То и дело в каком-нибудь углу раздавались возгласы:
– Новобрачные! Господа новобрачные! Вот здесь мы вкупе пьем за ваше здоровье. Дай вам Бог… живите и радуйтесь. Дай вам Бог.
– Ох, горько! Подсластите, – раздавалось на другом конце стола.
Новобрачные при этом целовались.
Некоторые гости подходили к новобрачным со стаканами и рюмками и считали нужным прочитывать жениху наставление. Так, слегка захмелевший старик, деревенский мелочной лавочник Автоном Никитич Ковуркин, чокаясь с новобрачным, говорил:
– А за тестя своего Парамона Вавилыча ты, молодец, век свой должен Бога молить. Да… Заруби это себе на носу.
Волостной старшина тоже произнес кое-что подобное и закончил:
– А какой тебе Парамон Вавилыч благодетель, ты должен, Флегонт Никифорыч, и денно и ночно чувствовать. Ведь Парамон Вавилыч что? Ему бы только мигнуть – у него сейчас из уезда женихи к евонной дочери объявились бы. А он нет. Он тебя, маленького человека, высмотрел. Высмотрел и осчастливил.
Лесопромышленник Вертунов сказал Флегонту, указывая на Размазова:
– Ведь ты теперь через него в купцы попадешь, на торговую дорогу выйдешь, стало быть, и должен быть по гроб благодарен. Ну, выпейте за здоровье папашеньки и поклонитесь ему.
Вертунов протянул свою рюмку не Флегонту, а Размазову.
– Горько! – послышалось с конца стола, где думали, что пьют за здоровье новобрачных.
– А вы, молодая хозяюшка, держите его построже, – обратился Вертунов к Елене Парамоновне. – Держите в ежовых рукавицах. Вы уж вдова, а не девушка, и с понятием к жизни, а он еще молодой человек, жил в людях, настоящего воздуху не нюхал. Ну, будьте здоровы.
Флегонта все это коробило.
Лесопромышленник вернулся на свое место и, увидав, что занято оно дядей Наркисом, стал его просить очистить место. Дядя Наркис не уходил и кричал:
– Кто я жениху?! В каких смыслах смеют мне препятствовать? Я дядя… Родной дядя жениха. А вы кто такой? Позвольте узнать, кто вы такой?
Размазов потянулся к Флегонту и проговорил:
– Начинает твой дяденька-то. Пойди и уйми его…
Вместо Флегонта встал его отец Никифор Иванович и пошел к брату. На подмогу ему бросились дружки Селедкин и Скобцов. Кой-как дядю Наркиса уговорили встать с места и перевели его в комнату Размазовой, где и посадили около лежанки, где сидели, ковыряя вилкой рыбу с одной тарелки, его старшая невестка Анна, тетка Фекла Сергеевна и просвирня-портниха Манефа Захаровна, которым не хватило места за столами. Графинов с водкой на лежанке уж не было. Они ходили по столам. Перед дядей Наркисом поставили бутылку пива и стакан, и он угомонился.
Просвирня сидела, как и всегда, с подвязанной щекой и говорила:
– Мороженое после всего будет. Как я его люблю, бабеньки мои, так просто ужас! А вот зубы у меня… Нельзя будет есть. Едали ли вы его когда-нибудь?
– Где же есть-то, матка! Откуда! Весь век щи лаптем хлебаем, так какое тут мороженое! – отвечала тетка Фекла, слегка захмелевшая. – Сын-то у меня Захар каков? Не он кормит, а его кормить надо.
– Да уж, сынок! – поддакнула невестка дяди Наркиса.
– Прямо надо сказать: неумытому подарить – вот какой сынок.
Дружки жениха исполняли свою обязанность, угощая гостей, исправно: шныряли около столов, накладывали рыбки гостям, еду на тарелки и ставили перед ними. К ним присоединился и гармонист, которому покуда, до танцев, нечего было делать. Они не забывали и себя, выпивая с гостями и закусывая стоя. Скобцов и гармонист даже очень не забыли себя, потому что были заметно навеселе. В особенности они угощали отца Иону и матушку попадью. То и дело они приносили им тарелки с какими-нибудь кушаньями. Отец Иона ел много, ни от чего не отказывался и хвалил каждое блюдо.
– Важный пир устроил твой тестюшка-батюшка, – сказал он через стол Флегонту. – Пир прямо дворянский и такой, что хоть бы столичному городу Петербургу впору, а не токмо что деревне. Не верится, что и сидишь, и пируешь в скромной богоспасаемой веси.
– Сами мы здесь питерские, батюшка, так ведь понимаем, какие порядки должны быть, что к чему идет и все эдакое… – отвечал ему Флегонт. – Ведь только дамский пол здесь деревенский, а мужское сословие все или в Питере, или в Москве живало.
Отец Флегонта протянул голову к священнику и отрекомендовался:
– Ведь вот и я, ваше преподобие, отец евонный, тоже когда-то в Москве и в Питере живал, и поэтому нам все это не дико. Я отец жениха.
– Знаю, знаю… – кивнул ему отец Иона.
– Нам, мужчинам, не дико, а бабам дико… А жене моей Маланье Сергевне дико. Она вот пожевала-пожевала жареной курочки – и рыбки захотела, а я этого допустить не могу, я в Москве за буфетом в подручных стоял, сам господам у стола прислуживал и очень чудесно понимаю, что по закону надо сначала рыбы поесть, а уж потом
