Полуночно-синий - Симоне ван дер Влюхт
Я нахожу его во дворе, он копает седьмую могилу.
– А ты не хочешь похоронить сестру по христианскому обряду? – спрашиваю я. – Ее могут забрать.
Люкас мотает головой и продолжает копать. Я смотрю на него и понимаю, что он, должно быть, хочет, чтобы его семья лежала в земле рядом, а не в общей могиле. Потом их можно будет перезахоронить.
Когда яма уже достаточно глубока, мы вместе заходим в дом, заворачиваем тело Виллемины в простыню, относим его к могиле и опускаем внутрь. Люкас забрасывает яму землей, я срываю охапку до умопомрачения красивых желтых роз, которые разрослись у дома, и украшаю каждую могилу несколькими цветами. Мы молча стоим над могилами.
– У тебя есть кто-то, к кому ты можешь пойти? – спрашиваю я наконец. – Есть родственники в округе?
– Дядя Ян и тетя Барбара, в Делфте.
– Значит, тебе нужно ехать к ним.
Он качает головой.
– Хочу остаться здесь.
Этого, конечно, допустить нельзя. Он слишком молод, чтобы жить одному на ферме. Это, наверное, арендованный хутор, потому что мне тут не попалось ничего ценного, что говорило бы о хорошем достатке. Может, скотина и в собственности семьи, но это не точно. Землевладелец скоро сдаст ферму в аренду кому-то еще, и нужно будет решать, что делать с Люкасом. Он явно не вполне нормальный, и к нему нельзя относиться как к обычному пятнадцатилетнему мальчику. А если еще учитывать заячью губу, у него не так много вариантов. Я уже мысленно вижу, как он бродяжничает, до потери сил гнет спину в подмастерьях или его показывают на ярмарке. К человеку с отклонениями люди бывают очень жестоки.
– Ты можешь поехать со мной. Мне тоже нужно в Делфт. – Я вопросительно смотрю на него, чуть ли не надеясь, что он и в этот раз мотнет головой. Но, к моему удивлению, он кивает и уходит в дом. Я спешу за ним посмотреть, что он делает, – Люкас уже занят сборами.
Не знаю, дозволено это или нет, но мы берем телегу с лошадью. Я осматриваю дом в поисках личных вещей семьи и складываю их в мешок. Пускай сейчас они для Люкаса и не важны, но однажды это может измениться. Я беру что-то одно в память о каждом члене семьи: куклу Виллемины, височные подвески матери, трубку отца, гребень старшей сестры, катапульты и кепки братьев. Их имен я не знаю, Люкас отказывается о них говорить.
Пока он запрягает лошадь в телегу, я дою коров, которые жалобно мычат. Эта работа мне прекрасно знакома, так что управляюсь я быстро. Молоко мы берем с собой, в бидонах с крышкой. Оставшуюся еду – сыр, вяленые колбасы – мы тоже грузим на телегу, а также я собираю с деревьев плоды. В том числе сливы, несмотря на их дурную репутацию. Мне сложно представить, что после всего, что выдержала, я заболею чумой оттого, что съем сливу. Напоследок я спускаю с цепи собаку, и она сразу же убегает.
Затем я сажусь на телегу, и Люкас забирается рядом со мной. Выезжая с фермы, я в последний раз оглядываюсь на рядок могил.
Люкас смотрит прямо перед собой.
Глава 42
Чуть позже полудня мы добираемся до Делфта. Под могучими сводами Гаагских ворот с грохотом въезжаем в город. Всю поездку я сидела в таком тревожном напряжении, что поводья липнут к моим вспотевшим ладоням. Я без конца ищу признаки того, насколько сильно здесь разгулялась чума. Кажется, все не так страшно. На дверях домов вдоль канала Старый Делфт мне попадается меньше написанных известью букв «P», чем я ожидала.
Следуя указаниям Люкаса, я еду на Мельничную улицу, где живут его родственники. У них своя булочная, и дядя Ян как раз дует в рожок, оповещая о том, что свежий хлеб готов. Во всяком случае, я думаю, что это дядя Люкаса, потому что мальчик ему машет.
Пекарь опускает рожок и медленно подходит к нам, а затем останавливается на расстоянии.
– Люкас, – произносит он.
Я спрыгиваю с козел и представляюсь. В нескольких фразах я рассказываю, как познакомилась с его племянником и что все остальные умерли.
– Умерли? Все? – На лице Яна появляется выражение отчаяния, и он тут же делает шаг назад. – А теперь ты его, значит, привезла сюда? Чтобы и мы заразились?
– Люкас не болен. Если бы он заболел, сейчас это уже проявилось бы. Вы ведь его дядя, вы можете взять его к себе?
Ян отвечает не сразу. Появившаяся за его спиной тощая женщина с заостренным лицом смотрит на нас с любопытством.
– Кто это, Ян? О Боже, неужели это Люкас? – Сначала она удивляется, а потом понимает, зачем племянник пришел к их дому. – Корнелис и Мария умерли, – тихо произносит она.
– Это родители Люкаса? – спрашиваю я.
– Да. Мария – моя сестра. А остальные дети? Они что, все…?
Я киваю.
На глазах Барбары появляются слезы, но и она не бежит обнимать племянника. Люкас так и сидит на телеге, безучастно глядя на тетю с дядей.
– У него нет чумы, – говорю я.
– Похоже, что это так. – Барбара нерешительно подходит к телеге. – Слезай, мальчик мой, пойдем в дом. Это твои вещи?
– Всё его, кроме вот этого. – Я забираю свой мешок из телеги. – Если вы захотите меня расспросить, я живу на набережной Гейр. Гончарня «Цветок лотоса».
– А, понятно, – кивает Ян.
– А вы не знаете…? – я осекаюсь посреди вопроса, страшась получить ответ.
Они оба качают головой.
– В той части города мы никогда не бываем, – отвечает Ян.
– Ясно. Ну что ж, я пошла. Всего хорошего, Люкас.
– Пока, – говорит он в ответ.
Я киваю ему, разворачиваюсь и ухожу.
Я иду домой через весь город. На Рыночной площади кидаю тревожный взгляд на трактир «Мехелен», где, к счастью, буквы «P» не оказывается. Пересекаю широким шагом площадь и выхожу на набережную Зернового рынка, переходящую в Гейр. По дороге считаю буквы «P» и охапки соломы на дверях, и постепенно во мне крепнет надежда. Когда в поле зрения появляется «Цветок лотоса», последний участок пути я преодолеваю бегом.
Буква «P» на двери словно ударяет меня в грудь, и из нее выходит весь воздух; я чувствую головокружение. У входа в мастерскую я останавливаюсь. Этого не может быть.
Лавка заколочена, скифы без дела стоят на канале,
