Семейный лексикон - Наталия Гинзбург
Я тогда еще жила в Турине, но часто приезжала в Рим и готовилась к окончательному переезду. Я второй раз вышла замуж, мой муж[85] преподавал в Риме, и мы подыскивали квартиру, чтобы можно было перевезти детей и поселиться в Риме навсегда.
Я навещала Бальбо. Мы по-прежнему дружили и при встречах вспоминали прошлое.
— Помнишь, как мы занимались самокритикой? — говорила я.
Самокритика была у нас после войны в большом ходу: наделав ошибок, мы во всеуслышание анализировали их. И громоздили ошибки на ошибки: самокритика переплеталась и сливалась с ними, точь-в-точь как торжественный вихрь оперной музыки заглушает и уносит слова.
Я говорила:
— Помнишь наши митинги?
Лола при воспоминании о митингах, на которых выступал ее муж, до сих пор стонала от жалости, вновь представляя себе эту маленькую фигурку на деревянной трибуне, окруженную развевающимися знаменами, высоко над многолюдной площадью; стоя там, он слабым голосом нанизывал какие-то фразы, периодически почесывая макушку указательным пальцем. Темнело, становилось холодно, а он все нанизывал свои фразы, бродя по извилистым закоулкам своих мыслей и будучи уверен, что народ следует за ним теми же каменистыми и непролазными тропками. Напрасно люди ждали от него призывных и звонких лозунгов, которым привыкли аплодировать. Правда, в конце концов ему тоже аплодировали: то ли из сочувствия и неколебимой веры в племя ораторов, то ли из благодарности, что он наконец замолчал.
Отец в те годы тоже один раз выступал на митинге. Его выдвинули кандидатом на выборах от Народного фронта; Народный фронт представлял собой союз коммунистов и социалистов. Отец согласился. Ему сказали, что надо хотя бы раз выступить на митинге. Говорить можно о чем угодно — это не так важно. Его привезли в какой-то театр, где он поднялся на трибуну и открыл митинг следующими словами:
— Наука — это стремление познать истину.
И минут двадцать говорил только о развитии науки; изумленная публика молчала. В какой-то момент он сказал, что в Америке наука достигла большего прогресса, чем в России. Люди молчали, окончательно сбитые с толку. И вдруг он совершенно случайно упомянул о Муссолини, которого всегда называл ослом из Предаппио. Раздался взрыв аплодисментов, и отец, в свою очередь растерянный, стал удивленно крутить головой по сторонам. Так закончилось выступление моего отца.
Бальбо, присутствовавший на митинге, начинал хохотать при одном упоминании о нем. Отца он очень почитал: из тех двух лет своей учебы на медицинском ему запомнился только мой отец. Перед началом учебного года у входа в институт всегда толпились студенты, шумели, дрались зачетными книжками, и отец — рассказывал Бальбо, — опустив голову, как буйвол, бросался в это стадо и пробивал себе дорогу к дверям.
Вот точно так же, опустив голову, как буйвол, бежал на моей памяти отец в войну, когда на улице его заставала бомбежка. Он не желал спускаться в бомбоубежище и, когда ревела сирена воздушной тревоги, пускался бежать, но не в убежище, а к дому. Он бежал, задевая стены, опустив голову, под грохот и гул самолетов и чувствовал себя счастливым, потому что опасность всегда любил.
— Какая чушь! — говорил он потом. — Зачем мне нужно это бомбоубежище? А и убьют — невелика беда.
Когда я сказала матери, что переезжаю в Рим, мать была очень недовольна.
— Ты увозишь моих детей! — сказала она. — Ну и поганка же ты!
— Она станет водить их в лохмотьях, — жаловалась она Миранде. — Мои дети будут ходить без пуговиц! С голой задницей!
Она вспоминала, что у меня в ссылке вечно стояла на кухне корзинка с нештопаным бельем. Если я когда и бралась за штопку, тут же ее откладывала.
— Все, не могу больше. Иголка куда-то подевалась.
Много лет у меня не было своего дома, своего шкафа, корзинки с бельем, которое никогда не будет заштопано. Много лет я жила с родителями и обо всем заботилась мать.
Они, отец и мать, заботились о том, чтобы летом вывезти детей в горы; обычно ездили в Перлотоа, где снимали все тот же дом окнами на луг. Я оставалась одна в городе и выезжала всего на несколько дней, когда все сотрудники издательства уходили в отпуск.
— Пошли пройдемся! — говорил мне отец, появляясь ранним утром в своей старой куртке цвета ржавчины, в гетрах и горных ботинках. — Вставай, пошли пройдемся! Совсем обленились! Только бы вам на этом лугу торчать!
Возвращались они в сентябре, и мать звала Терсиллу шить штаны, школьные халатики, пижамы и пальто.
— Я хочу, чтоб дети были одеты! Я люблю, когда и у них есть в чем на люди показаться! Если им тепло, и у меня на душе спокойней!
По вечерам мать читала детям «Без семьи»[86].
— Замечательная книга! — часто говорила она. — Одна из лучших книг на свете! Маркиза Коломби также писала замечательные книги, — добавляла она. — Как жаль, что их больше не издают. Ты бы сказала своему издателю, чтоб напечатал книги маркизы Коломби. Они были замечательные!
Я подарила детям «Непонятого»[87]. Когда я была маленькой, мне читала эту книгу Паола: ей тогда очень нравились трогательные истории с грустным концом, над которыми можно было поплакать. А матери не нравился «Непонятый». На ее взгляд, он был слишком грустным.
— «Без семьи» лучше, — говорила она, — никакого сравнения. «Непонятый» — чересчур сентиментальная книга. Я такие не люблю. Вот «Без семьи» — это да! Капи! Виталис! «Ложь за прекрасными пеленками», «Слава отцу и матери», «Правда за прекрасными пеленками»! — Она перечисляла персонажей и названия глав, которые знала наизусть, потому что много раз читала книгу своим детям и сейчас перечитывала ее моим — по главе за вечер —
