Тот, кто жонглирует звёздами - Вероника Архипова

— Только побыстрее, пожалуйста. Чтобы мы успели перейти к сути, а я успел бы отдохнуть от вас до ужина.

Директор явно был раздражён не меньше Сергея, но телесно никак это не выражал — сидел в кресле, лениво поглядывая по сторонам. Если бы не копившаяся с каждой секундой злость, Сергей бы даже проникся к Олегу Павловичу уважением.

Или презрением из-за чёрствости, он пока не определился. Да и не до этого ему было. Он пытался читать папку, на деле оказавшуюся бесполезной. Что он, не знает, какой у его дочери рост и вес?

— Ох уж эти приёмные дети, — продолжил директор, нервно постукивая по столу, — И воспитывались в строгости, а вести себя не умеют. Образование получали — а глупые, как валенки. Говорили — здоровые, и р-р-аз — простывать начали. Чего я только не наслушался за эти годы, поверьте! И вот приходит Дед Мороз нового пошива — с конфетами и пластиковыми окнами, мы тут губу раскатали, мол: уж этот-то знает, что делает. А тут выясняется: нет! И он, как другие, игрушку напрокат взял! И все у него виноваты, кроме них самих, детдом — зверинец, а ребёнок…

— Нина — прекрасный ребёнок, — почти выплевывает Сергей, — Она замечательная!

— Так на кой чёрт, простите меня, — директор встал с кресла, чуть не продавив руками столешницу, — На кой чёрт вы пришли? Чтобы сломать то, что уже надломлено?

Сергей тоже поднимается с кресла, в эмоциях вскидывает руку… И замирает на месте.

— Что вы сказали?

— Что слышали! — директор и не подумал сдвинуться с места, даже после того, как над ним нависла ладонь, — По-вашему, это — игрушка? Жизнь ребёнка — игрушка?

Рука повисает вдоль тела.

— Вы же не подумали, что… О, господи!

— Сволочь вы, Сергей Владимирович!

— А вы — идиот!

Оскорбление вылетает у Сергея легко, почти сладостно. Потому что директор, может, и не идиот, но ошибся. Какая ужасная ошибка, и как хорошо, что он ошибся!

— Не нарывайтесь лучше, — тон у Павла Олеговича, почему-то, выровнялся. Хорошо же он держит себя! — Пиджак потом не отстираете.

— Мы не собираемся отдавать Нину обратно! Мы никогда её не отдадим, слышите?

Образу Сергея очень не хватало сжатого кулака и сведенных бровей, но такое мужчина давно научился подменять ледяным тоном. В этот раз ледяной тон не удался.

— Она теперь наша дочь, — добавил он уже спокойно, ведь увидел, как директор на него смотрит, — Как мы можем расстаться с дочерью?

Его невольный судья не моргал, будто сканировал взглядом, ждал подвоха. До Сергея дошло: за годы работы Павел Олегович общался и с не такими актёрами, а теперь пытается понять, отец перед ним или жалкий лжец.

— Вот, значит, как…

— Так. — Сергей, всё же, не смог отказаться от колкости, — И возьмите свои слова назад, а то ваш пиджак тоже загваздается.

— Пиджак мне не жалко. Можете даже окна свои повыковыривать, мы новые поставим.

На круглом лице мелькнула усмешка. Усмешка, которая ярче любой нахмуренности указывает на серьёзный настрой своего владельца.

— Вы мне вот что поясните. Значит, не отказываться пришли?

— Я не сволочь, как вы меня назвали.

— А другие, кто берут, тоже не сволочи, — проговорил директор, — Эгоисты просто. Игрушку себе…

— Я уже сказал вам: Нина — наша дочь! Какие тут, мать вашу, могут быть игрушки?!

— Тяжело вам?

Сергей запнулся, будто попал ногой в щель на асфальте. Запнулся не из-за вопроса, а из-за того, как он был задан. Куда делся раздражительный тон, вот это директорское: давайте быстрее, мне от вас еще отдыхать? Откуда столько участия?

— Справляемся, — ответил он, еле выдавливая из себя вежливость. Ведь теперь ему казалось, что директор попросту издевается, играет на его нервах. Иначе зачем эти эмоциональные качели, зачем скачок от плохого копа к хорошему?

— Да, — пухлая рука снова легла на папку, рассеянно поводила по ней пальцем, — Вы же молодые родители. Справитесь. Это вначале трудно, потом — попроще.

Сочувствие в купе с рассеянностью и небрежностью преобразили директора. Настолько преобразили, что Копылов просто остолбенел.

— Да что вы? Молодые родители? Не чёртовы карьеристы, которые решили обзавестись ребёнком, и теперь не знают, что это и как работает, а молодые родители?

Стараясь держать себя в руках, Сергей отвёл взгляд в сторону.

— И, всё-таки, это я сволочь? — уточнил он, — Не вы, который сначала опустил меня, потом — посочувствовал, а я, «молодой родитель»?

Директор посмотрел на него, не моргая, с полминуты. А затем — вздохнул.

— Простите меня.

Снова Сергей запнулся. В этот раз — молча.

— Простите, — повторил директор. И снова вздохнул, — Знаете, сколько раз мне уже возвращали детей? Отдавали обратно, будто брали напрокат, а взамен оставляли залог! А они же люди, не коньки и лыжи — люди! Вот я подумал на вас, что опять… Простите.

Руку он Сергею не протянул, взгляд у него не потеплел. То, что Павел Олегович почувствовал вину, нужно было вылавливать в его тоне — уже спокойным и всё еще сердитом. Мужчина это в тоне уловил.

Даже понял, почему, несмотря на злобу, чувствовал к директору уважение.

— Теперь я, хотя бы, понял, за что вы меня так… Неважно. Забыли.

Он протянул руку и бросил папку. В ней шелестнули три жалких листика.

— Я пришёл сюда не для того, чтобы цапаться с вами, и мне, в общем-то, всё равно, Дед Мороз я, благодетель, или просто человек, который не даёт вам поужинать. Эта папка — вся информация, которая у вас есть? Ну, о моей дочери?

— Что у вас случилось-то, чтобы я знал, какой дать совет?

— Мне ваши советы… — Сергей сжал кулаки, вдохнул, выдохнул, разжал пальцы, — Вы уж простите, Павел Олегович, но ваши советы мне не так важны, как голые факты. Я хочу узнать о Нине всё, что только можно.

— Хотите ей помочь, так?

— Да, хочу.

— И сами себе противоречите.

Постучав пальцами по столу, директор посмотрел Сергею в глаза.

— Слушайте, Сергей Владимирович. Мой стаж работы директором — почти тридцать лет, всё, что здесь ни задействовано — задействовано в механизме, оно часть механизма, если вы понимаете, о чём я. Каждый несёт пользу, каждый на своём месте, каждый за что-то в ответе. А сердцевина механизма — я. Поэтому хотеть что-то узнать о воспитаннике детского дома, не описав проблему директору детского дома — противоречить самому себе. Ну, или не до конца разобраться в том, чего вы хотите. Сомневаюсь, что второе — ваш случай.

Сергей молчал, роясь в ворохе своих мыслей.

— Выскажитесь, — предложил директор, — Будто я не вижу, как