У смерти шесть причин - Саша Мельцер

Сначала они выводят меня к корту, потом петляют вокруг него, и я оказываюсь у небольшой инвентарной, которая почему-то не заперта. Обычно в теплое время здесь хранятся мячи, конусы, какие-то снаряды для тренировок, иногда сюда забираются те, кто хочет прогулять пары по физической культуре. И я не раз тут сидел, улизнув с поля и больше не желая показываться на глаза докучливому преподавателю. Зимой инвентарная запиралась.

Заглядываю внутрь и первое, что вижу, – разбросанные конусы, следом – сдувшийся футбольный мяч, и уже потом на глаза попадается съежившаяся фигура на лавочке в углу. Дверь предательски скрипит, выдавая мое присутствие, и Фьер поднимает глаза. Я узнаю его еще до этого по светлой макушке с вздыбившимся вихром и маленькой татуировке на запястье – рукав задрался и обнажил светлую кожу.

– Ты чего здесь? – спрашиваем мы друг у друга в один голос.

Я слабо улыбаюсь и прохожу, пнув мяч, лежащий на пути к Фьеру. На его щеках блестят слезы, и это вызывает недоумение. Принюхиваюсь. Кажется, что в инвентарной стоит слабый запах алкоголя.

– Тебя все ищут.

– Не хочу никуда. – Он отворачивается.

Фьер очевидно замерз – его ладони красные, щеки – тоже, а вот губы, наоборот, слегка отдают синевой. Он подрагивает из-за сквозняков, которые пробиваются в инвентарную – здесь теплее, чем на улице, но ненамного. Присаживаюсь рядом, но лавочка узкая и короткая, поэтому я едва умещаюсь. Фьеру приходится потесниться.

– Зачем ты убежал?

– Захотелось исчезнуть.

Я до боли его понимаю, поэтому ободряюще сжимаю плечо. Мы молчим несколько минут, явно не зная, что друг другу сказать. Вина берет меня за горло и сжимает его цепкими когтями. Я всегда мог помешать Юстасу, но почему-то не мешал, боясь, что гнев будет направлен на меня. Я слабак, но до сих пор отказываюсь это признавать.

Был ли слабаком Фьер, потому что не мог дать отпор? Не знаю. Не знаю и того, как теперь все будет дальше – вцепится ли детектив в записку, затаскают ли его по допросам или, списав все на ментальную нестабильность, оставят в покое.

– Я не писал эту чертову записку.

– Фьер, – с мягким нажимом говорю я. – Я тебя не выдам. Понимаю твои чувства, и…

– Я ничего, черт возьми, не писал! – перебивает он громко, повернувшись ко мне и выдохнув. Алкоголем начинает нести чуть сильнее, хотя большая часть, должно быть, уже выветрилась. В углу комнатушки, за конусами, вижу початую бутылку аквавита[20], которая выпита чуть больше, чем наполовину. Немаленькая доза, а Фьер еще неплохо держится. Но, может, окончательно опьянеть ему не дает холод.

На миг становится страшно: а если бы я не пришел, он бы замерз до смерти?

– Я тебе верю! – Я вскидываю руки. – То, что было между вами с Юстасом, в прошлом. Тебя никто не задевает больше, ты важный член команды…

Фьер хмыкает. Язык у него явно развязался.

– Ты думаешь, мне нормально – смотреть на вас и помнить, как вам всем было плевать на то, что творит капитан?

Давление вины на моей шее становится сильнее. Жадно хватаю ртом воздух, не зная, что ответить. Слова Фьера звучат как пощечина, хлесткая оплеуха, отрезвляющая и возвращающая к реальности. Несправедливо, что ее получаю только я, хотя по-хорошему должна вся команда.

– Я тоже никогда не мог ему противостоять, – сухими губами произношу я. – Почему тебе было просто не уйти из команды?

– Мой отец хочет, чтобы я играл.

«А чего хочешь ты?» – думаю спросить, но изменяю мысленный маршрут, когда плечи Фьера мягко начинают трястись от нахлынувших эмоций. Я еле ощутимо глажу его по светлым волосам – вряд ли он даже чувствует это. Иногда мы становимся заложниками желаний наших родителей, главное – вовремя высвободиться и услышать себя. Фьеру нужны эти нотации, но не сейчас, и я решаю отложить это, побыть нравоучителем чуть позже. Сейчас в качестве поддержки просто приобнимаю его за плечи.

– Ты очень нужен команде, – негромко говорю я. – Давай мы выдохнем и пойдем в академию. Признаться честно, тут чертовски холодно.

В подтверждение своих слов касаюсь кожи его запястий ледяными руками, отчего Фьер вздрагивает. Ресницы мокрые от слезы, но он быстро вытирает глаза, и это становится незаметно. Бутылка с алкоголем забывается в углу, мы поднимаемся и выходим из инвентарной. Поступь Фьера нетвердая, он чуть пошатывается, но я придерживаю его за пояс, не позволяя упасть. Подошва моих ботинок тоже периодически скользит по нерастоптанной дорожке, наши следы уже припорошило, поэтому мы прокладываем их заново. Фьер молчит всю дорогу, а я мечусь в раздумьях, как бы мне незаметно провести его, пьяного, в общежитие мимо охраны. Пьянство недопустимо в «Норне», и за этот проступок его могут исключить. Никто не станет разбираться, что на него все навалилось, что у него шаткое душевное состояние, что он никогда раньше. Его просто выгонят, и я не должен был позволить этому случиться.

«Отвлеки охрану, – незаметно пишу Сандре. – Потом все расскажу. Сделай прямо сейчас».

Он отвечает мне смайликом в виде поднятого вверх большого пальца. Чем ближе мы к кампусу, тем сильнее становится волнение. Пока я усмиряю бешено колотящееся сердце, Фьер выпрямляется, должно быть, чтобы выглядеть трезвым, но у него все написано на лице.

Прошу его подождать перед дверью и первым юркаю внутрь, а затем, убедившись в отсутствии охраны, подзываю Фьера к себе. Помещение сразу окутывает нас теплом, по коже бегут приятные мурашки. В нос бьет запах какой-то выпечки, словно в столовой сегодня подают традиционный миндальный тарт с кардамоном, и желудок предательски урчит. Помогаю Фьеру подняться на четвертый этаж, от резкой перемены температуры вокруг его размаривает еще больше, ноги, шаркая, чуть передвигаются по коридору.

Дверь, на счастье, открыта. Я помогаю Фьеру лечь, стягиваю с него ботинки и укрываю пледом. Он смотрит на меня пронзительным взглядом голубых глаз, которые снова становятся влажными. Хочется назвать его тряпкой, но внутренняя вежливость не дает это сделать.

– Меня завтра вызвали в полицейский участок.

– Завтра будет завтра, – успокаивающе говорю я. – А сейчас попробуй поспать.

Сет третий

После очередной внеплановой тренировки рано утром мы выжаты до последней капли. Вторник и пятница постепенно становятся моими нелюбимыми днями недели – вставать в семь утра кажется чем-то настолько отвратительным, что я с вечера с тоской