Музейная крыса - Игорь Гельбах
После получения разрешения на выезд и на вывоз картин, графики и материалов для работы все это необходимо было погрузить в предварительно заказанные деревянные ящики и, пройдя проверку на таможне, отправить на адрес Шанталь. Естественно, потребовалось немалое количество денег, и Агата предложила продать одну из приобретенных дедом картин, но Андрей воспротивился: «На этих полотнах построен весь наш дом, продадим хоть что-то – деньги скоро уйдут, а в доме все изменится… Нет, я этого не хочу. У тебя все должно оставаться, как было, – сказал он Агате. – Я лучше продам кое-что из своих работ». О чем он говорил? Скорее всего, о кое-каких ранних работах, вариантах, этюдах и копиях, выполненных им для себя.
После проводов Андрея, вернее, через день после посвященной отъезду вечеринки, мы спустились по лестнице с парой чемоданов в руках, миновали темные старые двери на Большую Конюшенную и вышли из дома. Был темный зимний день, на улице шел снег, два такси с зелеными огоньками поджидали нас, и мы поехали в аэропорт, откуда Андрей и Шанталь вылетели в Вену.
Провожала Андрея довольно смешанная компания, включавшая, помимо Агаты и моих родителей, еще и Лец-Орлецова, нескольких приятелей Андрея и довольно скромно державшегося Крейслера.
Это был тот же рейс, что увез когда-то Эмму и ее родителей.
Рейс этот в определенных кругах именовали «жидовозом». В тот день я приехал в аэропорт, чтобы увидеть ее, возможно, в последний раз. Аэропорт, таможня и пограничники – все это несколько напоминало лагерь, но я вместе с другими оставался внутри ограды, а Эмма и ее родители улетали куда-то за ее пределы. Последние объятия, поцелуи – и они исчезли за какой-то выкрашенной серой краской дверью, а вслед за ними прошли другие покидавшие страну люди.
В этот раз все было иначе. Ведь Андрей сохранял свое гражданство и паспорт, в отличие, скажем, от Эммы и членов ее семьи. Кроме того, Андрей и Шанталь собирались провести несколько дней в Вене, а затем неделю в Мюнхене, в гостях у Норы и Дитера – нечто вроде свадебного путешествия – и только после этого лететь в Париж, где им предстояли заботы по обустройству новой жизни.
К тому же Андрей собирался время от времени наведываться домой, а также хотел при первой же возможности пригласить в Париж Агату. В аэропорту перед отъездом он попросил меня приглядывать за ней.
Ну вот и сбылась его мечта, он уехал, подумал я, вернувшись домой поздно ночью. Хорошо бы, чтоб все у него устроилось и он ни о чем потом не пожалел. Впрочем, пришла мне в голову мысль, он всегда сможет вернуться домой, к Агате, к друзьям и знакомым – мало ли что бывает, пожил человек во Франции и решил вернуться домой, в Питер.
3
Теперь, распрощавшись с Андреем, улетевшим вместе с Шанталь на Запад, хочу с некоторым опозданием пояснить выбранное мною направление повествования. К написанию этих заметок, имеющих отношение к жизни и судьбе Андрея Стэна, привела меня потребность разобраться в нескольких вопросах отвлеченного или, быть может, даже философского характера. «Философского», однако, лишь настолько, насколько они представляются или могут представляться «отвлеченными» для непосредственного участника тех событий, о которых пойдет речь. Цель моя состояла в том, чтобы по возможности просто и ясно пересказать представляющееся мне важным теперь, не забывая и о запомнившихся нюансах и обертонах. Все это, естественно, потребовало некоторого развернутого введения, и оттого начать свои записки мне пришлось, как говорили латиняне, ab ovo, то есть с яйца.
Круг людей, к которому принадлежал Андрей, и кое-какие обстоятельства его жизни, странствия и возвращения, увиденные мною из сегодняшнего дня, – вот тема этих заметок, а пишу я, если говорить о жанре, нечто вроде воспоминаний и ничего иного писать не намерен хотя бы потому, что стою слишком близко к самому предмету повествования, слишком близко, чтобы рассматривать его как бы со стороны. Поразительно, но ощущение это не оставляет меня и теперь, когда Андрея уже нет с нами.
Рассказать же я хочу лишь то, что представляется мне важным и интересным, известным, быть может, только мне одному, и сделать это мне хочется так, как я это вижу, никак не заботясь о том, обнаружится ли какое-либо противоречие с возникшими и устоявшимися уже легендами. И если кто-нибудь скажет, что рассказываю я скорее о близких художника и его окружении и даже просто о себе, то спорить я ни с кем не буду. Ибо, в конце концов, ни один человек не проживает свою жизнь в одиночку, и очень многое из того, что с ним происходит в течение той жизни, что ему удается прожить, зависит от его окружения, близких и самой атмосферы того времени и места, где он родился, даже если ему и довелось бежать или просто уехать в иные края.
Именно поэтому я постарался обрисовать тех людей, о которых мало что можно узнать из официальных биографий художника. К кому же обращены мои записки? Ответ прост: пишу я их в первую очередь для тех, кому интересны обстоятельства жизни Андрея, его странствий и посмертного возвращения в родные пенаты. Хочу заметить при этом, что детальный или даже краткий обзор того, что можно назвать этапами или стилевыми особенностями творчества Андрея Стэна, отнюдь не является целью моего рассказа. Причина этого проста: другие, не менее, а скорее даже и более подготовленные эксперты высказали уже свои суждения и вынесли оценки.
4
Хочу отметить и еще одно обстоятельство: вообще говоря, сюжеты, связанные с жизнью и странствиями художников, занимают меня еще со времен моей дипломной работы, написанной под руководством профессора Сойфера. В последний год моей учебы в институте Илья Ильич читал нам спецкурс о взаимовлияниях в истории европейской живописи нового времени. Более всего интересовал его вопрос о миграции художников и художественных стилей в эпоху англо-голландских войн за господство на море, и все сложилось так, что дипломная работа моя отталкивалась от истории основательно связанного с морем лейденского семейства ван де Вельде.
«Вам, Коля, за темой для дипломной работы далеко ходить не надо, – пошутил как-то Илья Ильич, – изучите для начала историю этого семейства, и вы лучше поймете, о чем, собственно, рассказывает картина в кабинете вашего деда».
Речь, разумеется, шла о пейзаже работы ван де Вельде Младшего. В свое время Илья Ильич был знаком с А. А. Стэном и не раз обращался к нему по вопросам, связанным с переводом на голландский и с голландского его переписки с зарубежными коллегами.
Надо ли
